Повесть про переселение

Рэй Брэдбери «Переселение душ»

Переселение душ

Другие названия: Перевоплощение; Реинкарнация

Рассказ, 2005 год (год написания: 1944)

  • Жанры/поджанры: Мистика
  • Общие характеристики: Психологическое| Философское
  • Место действия: Наш мир (Земля)(Америка(Северная))
  • Время действия: 20 век
  • Сюжетные ходы: Жизнь после смерти
  • Линейность сюжета: Линейный
  • Возраст читателя: Любой

История, описанная новичком загробного мира. Еще одна из версий того, что же ждет человека после смерти.

Рассказ написан в 1942-1944 гг.

Издания на иностранных языках:

v_mashkovsky, 10 октября 2011 г.

Жизнь — в мелочах. А вот если их своевременно начать ценить, то они уже перестают казаться мелочами. Они дарованы нам с самого рождения — слух, обоняние, вкус — и мы привыкли их уже не замечать. Без этих, казалось бы, стандартных функций жизнь подобна выцветшей картине — некогда она привлекала толпы любопытных, а теперь закрывает прореху в стене.

redmarie, 23 декабря 2012 г.

Сильный рассказ Мастера. Описание от второго лица, обращение к главному герою «ты», как бы приобщает читателя к событиям вплотную, втягивает в историю. Задело за живое.

Человек хочет жить, даже восстав из мертвых, поняв, во что превратился, всеми силами пытается удержаться в дорогом ему мире. Но этого не дано, таков порядок. И чем завидовать живущим, люто ненавидеть их, пытаться отомстить за «почему я, а не они?!», становится жизненно необходимо вовремя понять круговорот «родился-умер», чтобы возродиться в такой родной, наполненный цветом, звуком, вкусом, запахами и любовью, мир.

solarius, 12 ноября 2012 г.

Достойная попытка описать цветной мир живых блеклыми и мертвыми красками покойника. Любопытна одна деталь — это обиженный мертвец, который пытается собрать под свое начало обиженных мертвецов.

YanaD16, 28 февраля 2017 г.

Рассказ, полный светлой грусти.

Начало обдаёт жаром — и холодом — «Столпа огненного», конец даёт надежду, словно «Лето, прощай».

История о том, что любящие сердца помнят близких и родных вечно. И о том, что порой смерть — не конец. А только начало.

Kemper, 17 октября 2013 г.

Не удачное начало сборника. Откровенно слабый рассказ. Посредственный, хоть и не плохо написанный. Ничем не удивил и не зацепил. Неужели зомби-философия еще никому не набила оскомину? Очередная унылая вариация на тему возвращенцев. Единственный плюс — он короткий.

fantlab.ru

Переселение душ. Рассказ Рэя Брэдбери
Переводчик: Елена Петрова

Покупайте рассказы Рэя Брэдбери в электронном виде. Легальные копии теперь доступны в магазине Литрес. Дёшево, удобно и в любом формате.

Со временем боязнь пройдет. Но это от тебя не зависит, просто старайся ходить по земле только ночью.

Солнце — страшная штука; летние ночи тоже не лучше. Дождись холодов. Первые полгода — золотое время. На седьмом месяце начнут просачиваться грунтовые воды. К началу восьмого месяца тебя покинет ощущение собственной нужности. С приходом десятого месяца будешь лежать и плакать без слез от тоски, потому что осознаешь: твои передвижения окончены навсегда.

Но это еще когда будет, а до той поры необходимо завершить массу дел. Покуда не растеклись мозги, нужно взвесить в уме все «за» и «против».

Все это тебе в диковинку. Ты родился заново! Твое место рождения обито шелком, пахнет туберозой и льняным бельем, а до твоего появления оно еще и поражало тишиной, нарушаемой только сердцебиением миллиардов земных насекомых.

Для строительства этого жилья потребовались доски, металл и атлас; уюта не жди, воздух спертый, да и того не хватает — так, карман в недрах земли. Теперь другого пристанища не положено. Чтобы тебя разбудить пощечинами, как следует растормошить, потребуется волна злости. Желание, потребность, нужда. Вот тогда ты вздрогнешь, поднимешься — и ударишься головой о задрапированные атласом доски. А жизнь манит к себе. Ты с нею вместе растешь. Начинаешь скрести над собой землю, сперва медленно, ведь нужно еще найти, куда сваливать тяжелый грунт, которого дюйм за дюймом набирается порядочно, и однажды ночью над тобой оказывается бескрайняя тьма — путь наверх завершен, и ты подаешься вперед, чтобы увидеть звезды.

Теперь ты стоишь, обуреваемый чувствами. Как ребенок, делаешь первый шаг, спотыкаешься, ищешь опору — и нащупываешь холодную мраморную плиту. Под пальцами твое скупое жизнеописание, высеченное в камне: дата рождения — дата смерти.

Хлипкий прутик, ты учишься ходить. Оставляешь позади эту страну памятников и бредешь темной улочкой по бледным тротуарам, где рядом с тобою нет ни души.

Тебя преследует чувство незавершенности. Где-то есть цветок, какого ты не видел, местность, куда так и не выбрался, озеро, в котором не довелось поплавать, вино, не коснувшееся твоих губ. И вот ты бредешь неведомо куда, чтобы довести до конца то, что не сделано.

Улицы чужие. Незнакомый город — мечта на озерном берегу. Твоя походка обретает уверенность, ты уже не плетешься, а летишь. К тебе возвращается память.

И ты узнаешь каждый газон на этой улице, каждую трещинку на мостовой, где асфальт вспучился от летнего пекла. Тебе известно, где паслись стреноженные лошади, потные среди весенней зелени, привязанные к железным стойкам у воды, но это было так давно, что сознание подергивается ускользающей дымкой. А вот и перекресток, где ослепительный фонарь замер в паутине света среди черной мглы. Чтобы не угодить в эту паутину, ты ныряешь под кроны платанов. Проводишь пальцами по деревянному забору. В детстве ты с хохотом носился вдоль него и молотил палкой по штакетнику, изображая пулеметную очередь.

А эти дома — с каждым связаны лица и ощущения. Вот здесь витал лимонный запах почтенной миссис Хенлон, сухой старушки, которая сухо выговаривала тебе за растоптанные петунии. Теперь она усохла окончательно, как обгоревший древний пергамент.

На улице тишина, если не считать чьих-то шагов. Свернув за угол, ты лицом к лицу сталкиваешься с прохожим.

Вы оба отшатываетесь. Разглядываете друг друга и через считанные мгновения начинаете что-то понимать.

У незнакомца огненные, глубоко посаженные глаза. Высокий рост, поджарая фигура, темный костюм. Скулы поражают необыкновенной белизной. На лице улыбка.

— Новичка сразу видно, — произносит он.

Тогда до тебя доходит, с кем ты повстречался.

Это «скиталец», «иной», совсем как ты.

— Куда спешим? — интересуется он.

— Отойди, — бросаешь ты в ответ. — Некогда мне. Я должен успеть.

Протянув руку, он беззастенчиво хватает тебя за локоть.

— А тебе известно, кто с тобой говорит? — Он наклоняется к твоему лицу. — Не понял еще, что мы одного поля ягоды? Мы же братья.

— Мне… у меня времени нет.

— Понятное дело, — говорит он. — У меня тоже лишнего времени нет.

Ты хочешь проскользнуть мимо него, но он не отстает.

— Будто я не знаю, куда тебя тянет.

— Ясно куда, — говорит он. — Туда, куда в детстве бегал. На речку. А еще в какой-то дом. Где приключилась некая история. Возможно, к девушке. К смертному ложу старого друга. Все я про тебя знаю, и про всех наших тоже. Мне ли не знать. — Он кивает туда, где свет фонарей перемежается с темнотой.

— А иначе зачем бы нам, неприкаянным, расхаживать по земле? Странно, честное слово: такое множество книжек написано о призраках и блуждающих душах — и ни один автор этих внушительных томов не раскрыл истинную причину наших скитаний. На самом-то деле притягивает нас одно и то же: память, друг, женщина, дом, вино — все, что связано с этой жизнью… то есть сама жизнь! — Он поднимает кулак, будто скрепляя эти слова. — Жизнь! Настоящая жизнь!

Не говоря ни слова, ты ускоряешь ход, но тебя настигает его шепот:

— Как управишься — подходи ко мне, дружище. Присоединяйся к нашим — хоть на одну ночь, хоть на две, хоть на все оставшееся время — все равно в конце концов мы победим!

— Мертвые. Нас объединяет борьба против… — молчание, — нетерпимости.

— Мы, новопреставленные, недавно захороненные, составляем меньшинство, угнетаемое меньшинство. Они издают законы против нас!

— А ты как думал? — Он хватает тебя за рукав. — Кому мы нужны? Никому! Нас боятся, нас гонят с воплями, как баранов на бойню, нас побивают камнями, как иудеев. Это нечестно, пойми, это несправедливо! — Размахивая обеими руками, он молотит воздух. — Разве справедливо, что мы гнием в могилах, а весь мир пляшет, поет и смеется? Разве честно, разве справедливо, что они предаются любви, а мы прозябаем в холоде, они ласкают друг друга, а наши руки превращаются в камень? Нет! Потому я и призываю: долой их всех, долой! Почему именно нам выпало умереть? Почему не другим?

— Они швыряют нам в лицо комья земли, а сверху придавливают каменными надгробьями. Раз в году, если повезет, принесут цветы и оставят их гнить! О, как же я ненавижу живых! Будь они прокляты! Танцуют ночи напролет, милуются до рассвета, а мы — гори огнем. Прав я или не прав?

— Я как-то не задумывался…

— Вот увидишь! — кричит он. — Мы им за все отплатим!

— Сегодня у нас сбор под кладбищенской сенью. Это будет многотысячное войско, и я пойду во главе. Мы выступим боевым порядком! Слишком долго о нас не вспоминали. Если мы расстались с жизнью, то им тоже не жить! Придешь, дружище? Я беседовал со многими. Присоединяйся к нам. Сегодня распахнутся ворота всех кладбищ, и неприкаянные хлынут на улицы, чтобы затопить равнодушных. Ты придешь?

— Да. Скорее всего. Но сейчас я тороплюсь. Мне надо кое-что отыскать… А потом, потом встану под ваши знамена.

— Лады, — говорит он; ты уходишь, а он остается под кронами деревьев. — Лады, лады, лады!

Теперь скорее в гору. Слава богу, ночь выдалась холодная.

Дышать тяжело. Впереди светится ночными окнами великолепный в своей простоте дом, где бабушка сдавала жилье и готовила еду квартирантам. В этом просторном, внушительном доме по воскресеньям устраивали праздники. Ты, еще ребенком, сидел на крыльце, глазея на взмывающие в небо петарды и брызжущие огнем шутихи; барабанные перепонки лопались от пороховых залпов, гремевших из латунной пушечки, а фитиль поджигал дядя Брион при помощи раскуренной самокрутки.

Трепеща от этих воспоминаний, ты начинаешь понимать, зачем мертвые поднимаются из могил. Чтобы увидеть хоть одну такую ночь. Здесь были росистые лужайки, где можно валяться на мокрой траве и мутузить друг друга кулаками, ловя сладостный миг настоящего, — завтра еще не подоспело, вчера давно улетело, а сегодня вечер наш!

А здесь, именно здесь — помнишь? В этом доме жила Ким. Светящееся окошко, выходившее на задний двор, — это была ее комната.

Распахнуть калитку — и скорей по аллее.

Крадешься к ее окну и явственно чувствуешь, как твое затхлое дыхание стелется по холодной траве. Когда туман рассеивается, можно разглядеть комнату: игрушки на узкой, мягкой кровати, до блеска натертый паркет вишневого дерева, а на нем пушистые коврики, будто спящие собачонки.

Вот и она. Устала, это видно по ее походке, но все равно садится и начинает расчесывать волосы.

Затаив дыхание, ты прижимаешься ухом к холодному стеклу и ловишь каждый звук; словно из морской пучины до тебя доносится ее тихое пение, почти что эхо, плывущее впереди напева.

Ты стучишься в окно.

Она даже не повернула головы — знай расчесывает волосы.

Тебе становится тревожно; стучишься опять.

На этот раз она опускает гребень, встает со стула и подходит к окну. Сперва ей ничего не видно: ты отступил в темноту. Тогда она вглядывается повнимательнее. Замечает неясные очертания там, куда не достает свет.

— Ким! — Сдерживаться больше невмоготу. — Ким! Это же я!

Ты подставляешь лицо свету. Она бледнеет. Нет, не закричала, но глаза расширились, а губы приоткрылись в испуге, будто в опасной близости ударила молния. Ее как отбросило.

— Ким! — зовешь ты. — Ким.

Она произносит твое имя, но ты не слышишь. Хочет убежать, но вместо этого поднимает раму и, всхлипнув, делает шаг назад, чтобы ты мог запрыгнуть на подоконник, ближе к свету.

Ты закрываешь за собой раму и, пошатываясь, стоишь на подоконнике, а она ушла в дальний угол и прячет лицо.

Надо бы что-нибудь сказать, но язык не слушается, и тут до тебя доносится ее плач.

В конце концов она собирается с духом.

— Полгода, — говорит она. — Шесть месяцев, как тебя нет. Когда ты ушел, я все время плакала. Никогда в жизни не лила столько слез. А теперь ты здесь, но этого не может быть.

— И все же я здесь!

— А зачем? Не понимаю, — говорит она. — Зачем ты пришел?

— Случайно. Кругом такая темень, я замечтался — сам не знаю, как это вышло. В моих мечтах была ты; пришлось вернуться к тебе. Ноги сами принесли.

— Тебе нельзя здесь оставаться.

— До рассвета можно. Я тебя люблю, как прежде.

— Не произноси таких слов. Нельзя. Мое место здесь, а твое — там, и мне сейчас страшно до одури. Прошло столько времени. То, что между нами было, над чем мы подшучивали, смеялись — это мне по-прежнему дорого, но…

— Мне от своих мыслей никуда не деться, Ким. Все думаю, думаю. Пойми меня, умоляю.

— Уж не жалости ли ты просишь?

— Жалости? — Ты отворачиваешься. — Нет, жалеть меня не надо. Ким, выслушай. Я могу приходить каждый вечер, мы будем болтать, как раньше. Если ты согласна выслушать, я все объясню, чтобы у тебя не было сомнений.

— Что толку? — говорит она. — Прошлого не вернешь.

— Ким, всего лишь один вечерний час. Или полчаса, в любое время, когда скажешь. Пять минут. Чтобы только тебя повидать. Больше ничего — это все, о чем я прошу.

Ты пытаешься взять ее за руку. Она отстраняется.

Зажмурившись, она произносит только одно слово:

— Меня всегда учили, что нужно опасаться.

— Как раз таких случаев?

— Но мне только поговорить.

— Разговорами делу не поможешь.

Озноб мало-помалу стихает, она смелеет и успокаивается. Садится на краешек кровати, и с ее молодых губ слетает надтреснутый, старческий голос:

— Ну, если только… — Молчание. — Попробовать. Разве что на несколько минут, по вечерам, чтобы я к тебе привыкла и не страшилась.

— Как скажешь. Не побоишься?

— Постараюсь. — Она глубоко вздыхает. — Не бояться. Сейчас я к тебе выйду, только соберусь с духом. Жди у дома — хоть попрощаемся по-человечески.

— Ким, помни одно. Я тебя люблю.

Ты выпрыгиваешь из окна; за тобой опускается рама.

В темноте подступают рыдания, но не от печали, а от какой-то потаенной горечи.

По другой стороне улицы движется одинокий прохожий; ты его узнаешь — это он совсем недавно с тобой заговорил. Вид — не от мира сего, походка точь-в-точь как у тебя, он здесь чужой.

Тут рядом с тобой возникает Ким.

— Порядок, — говорит она. — Немного успокоилась. Кажется, даже не страшно.

Бок о бок вы идете под лунным светом, как не раз бывало прежде. Она направляет тебя в кафе-мороженое, вы садитесь у стойки, заказываете пломбир.

Ты разглядываешь свою порцию, украшенную фруктами и орехами, а сам думаешь: какое чудо, наконец-то сбылось.

Берешь ложечку, кладешь чуть-чуть мороженого на язык, умолкаешь и чувствуешь, что лицо у тебя погасло. Откидываешься назад.

— Вам плохо? — Бармен встревожился.

— Что вы, все нормально.

— Пломбир не понравился?

— Нет, пломбир великолепный.

— Вы хоть попробуйте, — говорит он.

Отодвигая вазочку с мороженым, ты ощущаешь, как тебя захлестывает страшная пустота.

Ты сидишь очень прямо, глядя в никуда. Ну, как объяснить ей, что тебе не повернуться, что кусок не идет в горло? Как растолковать, что ты одеревенел, как бревно, скован в движениях и не ощущаешь вкуса?

Оттолкнувшись от стойки, ты сползаешь со стула и ждешь, пока Ким оплачивает счет; потом распахиваешь дверь и выходишь в ночную темноту.

— Ничего страшного, — говорит она.

Дорога ведет в парк. Она взяла тебя под руку, где-то очень далеко, и прикосновение такое легкое, что почти не чувствуется. Тротуар у тебя под ногами делается мягким. Ты передвигаешься как во сне — ни разу не споткнулся и не оступился.

— Хорошо-то как, правда? Сиренью пахнет.

Ты втягиваешь носом воздух, но все понапрасну. В тревоге делаешь еще одну попытку, но сирени словно и не бывало.

В темноте замаячили двое. Проплывают мимо, одаривают Ким улыбками. С расстояния в несколько шагов ты слышишь, как один из них говорит:

— Откуда так воняет? «Подгнило что-то в датском королевстве».

— Нет! — кричит Ким и вдруг, под впечатлением от их разговора, бросается бежать.

Ты успеваешь поймать ее за руку. Между вами завязывается молчаливая борьба. Она бьет тебя кулаком. Но ударов ты почти не чувствуешь.

— Ким! — Ты срываешься на крик. — Прекрати. Тебе нечего бояться.

— Отпусти! — кричит она в ответ. — Отпусти!

Снова это «не могу». Она слабеет и обмякает, тихо плача рядом с тобой. От твоего прикосновения ее передергивает.

Дрожа, ты привлекаешь ее к себе.

— Не бросай меня, Ким. У меня большие планы. Мы будем путешествовать, где пожелаешь, — просто путешествовать. Ты послушай. Задумайся. Будем есть изысканные деликатесы, пить лучшие вина, гулять по красивейшим местам.

Ким перебивает. Ты только видишь движение губ. Откидываешь голову назад.

Она вынуждена повторить.

— Громче, — просишь ты. — Не слышу.

По движению губ видно: она что-то говорит, но до тебя не долетает ни звука.

И тут, словно из-за стены, раздается чей-то голос:

— Зря ты это. Чего добиваешься?

Ты отпускаешь ее.

— Я хотел увидеть свет, цветы, деревья — да что угодно. Хотел до тебя дотронуться, но, видит Бог, стоило мне положить на язык мороженое, как все исчезло. А теперь мне не сдвинуться с места. Даже твой голос, Ким, я почти не различаю. Вот подул ночной ветер, но я его не чувствую.

— Постой, — говорит она. — Так не пойдет. Одного желания недостаточно. Если нет возможности разговаривать, слышать, осязать и даже пробовать на вкус, что же нам с тобой остается?

— Зато я тебя вижу — и помню, как у нас было прежде.

— Этого мало, нужно нечто большее.

— Господи, какая несправедливость. Я жить хочу!

— Значит, будешь жить, поверь, но по-иному.

Ты останавливаешься. Холодеешь. Берешь ее за руку, вглядываешься в смутно белеющее лицо.

— К чему ты клонишь?

— У нас будет малыш. Я ношу под сердцем нашего ребенка. Понимаешь, тебе не было нужды возвращаться — ты и так со мной. А теперь — кругом и шагом марш. Поверь, все сбудется. Мне хочется запомнить не ужас этой ночи, а нечто совсем другое. Отправляйся туда, откуда пришел.

Даже слез у тебя больше нет: глаза сухи. Ты сжимаешь ее запястья и вдруг, без единого звука, она начинает оседать на землю.

До тебя долетает ее шепот:

— В больницу. Срочно.

Ты подхватываешь ее на руки, несешь по улице. Левый глаз заволокло туманом, а это значит, что надвигается полная слепота.

— Торопись, — шепчет она. — Торопись.

Спотыкаясь, ты переходишь на бег.

Навстречу едет машина; ты поднимаешь руку. В следующий миг вы с Ким уже на заднем сиденье, и незнакомый водитель в потемках мчит вас по городу, нещадно терзая беззвучный двигатель.

И во время этой дикой гонки ты слышишь, как она повторяет, что верит в будущее, и просит тебя не медлить с уходом.

Наконец добрались; Ким сразу исчезла — санитары увезли ее на каталке, не дав попрощаться.

Беспомощный, ты стоишь у входа, а потом разворачиваешься, чтобы уйти. Мир погружается в марево.

Ты бредешь в полумраке, не видя прохожих, и силишься определить по запаху, цветут ли поблизости кусты сирени.

Миновав парк, незаметно для себя спускаешься в овраг. Внизу толпятся скитальцы — ночные скитальцы, у которых тут назначен сбор. Как там говорил тот прохожий? Все неприкаянные, одиночки, восстанут сегодня против тех, кто их не понимает.

Шагая тропинкой, протоптанной на дне оврага, ты спотыкаешься, падаешь, заставляешь себя подняться и снова падаешь.

Уже знакомый тебе прохожий, из этих скитальцев, стоит посреди тропы на подходе к беззвучно журчащему ручью. Ты озираешься, но в темноте никого другого не видно.

— Не пришли! Никто, ни один из этих неприкаянных! Только ты. Испугались, черт их дери, презренные трусы!

— Это к лучшему. — Твое дыхание — иллюзия дыхания — слабеет. — Хорошо, что они тебя не послушались. У каждого, полагаю, была веская причина. Есть вероятность — всего лишь вероятность, что с каждым произошло нечто такое, чего нам не понять.

Вожак мотает головой.

— У меня были такие планы! Но что я могу в одиночку? Хотя, с другой стороны, соберись все неприкаянные разом, у них бы все равно недостало сил. С одного удара валятся с ног. Быстро устают. Я и сам умаялся…

Он отстает. Шепот его замирает. У тебя в висках тупо стучит пульс. Выбравшись из оврага, бредешь на кладбище.

На могильном камне выбито твое имя. Тебя ждет сырая земля. По узкой лазейке соскальзываешь в прибежище из досок, обитых атласом, не испытывая при этом ни страха, ни волнения. Зависаешь посреди теплого мрака. Наконец-то можно отдохнуть.

Роскошь тепла и покоя перетекает через край, как сдобная опара; тебя убаюкивает шепот этого прилива.

Дыхание ровное; ни тебе голода, ни тревог. Ты горячо любим. Ты в безопасности. Это пристанище, где ты лежишь и грезишь, слегка подрагивает, шевелится.

Дремотно. Тело тает, оно теперь маленькое, компактное, невесомое. Дремотно. Медленно. Тихо. Тихо.

Кого ты пытаешься вспомнить? Имя уплывает в море. Ты бросаешься следом, но волны оказываются быстрее. Красота уплывает. А чья — неведомо. Брезжит какое-то время и место. Клонит в сон. Темно, тепло. Беззвучная планета. Сумеречный прилив. Тишина.

Все быстрее и быстрее несет тебя мутная река.

Ты вырываешься на свободу. Зависаешь под горячим желтым светом.

Этот мир необъятен, как снежная гора. Печет солнце; огромная красная рука подхватывает тебя за ноги, а другая хлопает по спине, чтобы ты закричал.

Рядом лежит женщина. У нее на лбу поблескивают бусинки пота, а воздух напоен ликованием и ощущением чуда, свершившегося в этом пространстве, в этом мире. Болтаясь вверх ногами, ты издаешь крик, и тогда тебя переворачивают головой кверху, обнимают и прикладывают к груди.

Слегка оголодав, ты забываешь нужные слова и вообще забываешь обо всем на свете. Над тобой звучит ее шепот:

— Мой родной малыш, я назову тебя в его честь. В его… честь…

Эти слова — ничто. Было время — ты боялся чего-то страшного, черного, а нынче, в тепле, все страхи забыты. Твои губы хотят произнести какое-то имя, ты и сам не прочь бы его выговорить, хотя понятия не имеешь, с чем оно связано, но вместо этого у тебя вырывается счастливый крик. А то слово исчезает, расплывается, в голове затихает призрак смеха.

raybradbury.ru

1.Великле переселение народов и судьбы славян

Славяне относятся к индоевропейской языковой семье народов ,которая примерно с середины 2 тысячелетия до н.э. стало делится на составные части. Среди ученых существует несколько версий по вопросу прародины славян

1 прародина славян центральная Европа ,бассейны рек Вислы, Подера ,Эльбы

2 прародина славян северное Причерноморье ,а предками славян являются скифы , о которых упоминает Геродот , еще в середине 5 в до н. э.

В результате великого переселения народов под давлением других народов особенно германский племен , часть славян была вынуждена мигрировать на юг на Балканский полуостров (Южные славяне ) , другая часть на восток через Карпаты долину реки Днепра , а затем и Волги ,где они слились с местными угро-финскими племенами ,которые в силу своей малочисленности были постепенно ассимилированы славянами

Начальная русская летопись — Повесть временных лет — сохранила память об этом нашествии. В ней авары фигурируют под названием «обров». Летописец сообщает, что славяне платили «обрам» дань: по-видимому, они составляли значительную часть населения образованного пришельцами Аварского каганата. Смешавшись с аварами, часть славян двинулась к Балканскому полуострову и вторглась в пределы Византии. Периодические набеги осуществляли также самостоятельные группы славян. К VII в. расселение славян на Балканском полуострове завершилось, в ходе этого процесса они слились с фракийцами, иллирийцами, кельтами, греками, тюркоязычными булгарами и положили начало современным южнославянским народам.

Другой поток — западные славяне — постепенно продвигался к берегам Эльбы и Дуная. К VIII в. они частично заселили территорию, оставленную германскими племенами в III-V вв. Третья — восточная — ветвь обживала территорию, которую славянские племена занимали еще до начала освоения европейских земель.

2. Восточные славяне. Повесть временных лет как исторический источник.

Восточные славяне оказались связаны общностью исторических судеб, в IX в. объединившись в Древнерусское государство, до его появления они составляли крупные племенные союзы, происхождение которых, по-видимому, было весьма различным. Повесть временных лет описывает, какие земли занимали эти племенные союзы (всего их названо двенадцать). По мнению исследователей, летописец отобразил картину расселения славянских племен, какой она была в VIII-IX вв.:

Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие — древлянами, потому что сели в лесах, а другие сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами, иные сели по Двине и назвались полочанами, по речке, впадающей в Двину, именуемой Полота, от нее и назвались полочане. Те же славяне, которые сели около озера Ильменя, назывались своим именем — славянами, и построили город, и назвали его Новгородом. А другие сели по Десне, и по Сейму, и по Суле, и назвались северянами. И так разошелся славянский народ, а по его имени и грамота назвалась славянской.

Данные летописи подтверждаются археологическими находками: различие обычаев у разных племенных союзов наглядно демонстрируется разнообразием погребальных конструкций. Еще одним ярким примером может служить наличие у разных племен отличных друг от друга украшений, например, женских височных колец.

Основными занятиями восточных славян являлись : земледелие , охота , скотоводство ,бортничество. Две системы земледелия : подсечно- огневая ( в лесных районах) и переложная.

Ученым-антропологам удалось установить, что восточные славяне принадлежали к четырем разным антропологическим типам. На юго-западной части территории, заселенной восточными славянами встречается тип черепа, близкий к тому, который обнаруживается в славянских погребениях на территории Польши и Словакии. На левом побережье среднего Днепра и по верхней Оке встречается другой тип черепа, близкий скифскому (иранскому) типу. Так как эти территории достаточно удалены друг от друга, остается неясным, были ли славяне, жившие по Оке, потомками переселенцев из среднего Поднепровья, или на формирование их облика оказало влияние местное финно-угорское население, а значит, сходство случайно. Третий антропологический тип встречается, в основном, на территории современной Белоруссии (по Западной Двине и верхнему Днепру) — в его строении заметно сильное балтийское влияние. Наконец, четвертый тип черепа обнаруживается на территории северо-западной Руси (Новгород, Псков) — он близок к тому, что встречается по Одеру и Висле, т.е. западно-славянскому типу. Летописец Нестор опирался на Священное писание — Библию. Славяне, по его представлениям, были одним из тех народов, которые были рассеяны по земле после Вавилонского столпотворения. Согласно летописи, в среднем течении Днепра жили поляне и древляне. К северу от них, по течению р.Север — северяне, у оз.Ильмень и в бассейне р.Волхов — ильменские словене, между Припятью и Западной Двиной — дреговичи, на водоразделе Днепра, Западной Двины и Волги обитали племена кривичей. Далее всех на восток, в бассейн р.Оки, продвинулись вятичи. По берегам р.Полоты проживали полочане, по Сожу — радимичи

studfiles.net

Переселение душ. (Сказка)

Зевес, любя семью людскую,
Попарно души сотворил
И наперед одну мужскую
С одною женской согласил.
Хвала всевышней благостыне!
Но в ней нам мало пользы ныне:
Где душу парную найти?
Где? — Разлилося в наше время
Так далеко людское племя,
Так многочисленны пути!
Куда пойду? мечтаешь с горем:
На хладный Север, знойный Юг?
За Белым иль за Черным морем
Блуждаешь ты, желанный друг?
Не все. приводит в искушенье
Еще другое затрудненье:
Порою с родственной душой
Столкнешься, по свету блуждая,
И рад; но вот беда какая:
Душа родная — рот чужой
И посторонний подбородок.
Враждуют чувства меж собой;
Признаться, способ мировой
Находкой был бы из находок!
Об этом, добрые друзья,
Вам предлагаю повесть я.
В земле, о коей справедливо

Нам чудеса вещает старь,
В Египте славном жил-был Царь:
Имел он дочь — творенья диво,
Красот подсолнечных алмаз,
Любовь души, веселье глаз,
Челом белее лилий Нила;
Коралла пышнаго морей
Устами свежими алей;
Яснее дневнаго светила
Улыбкой ясною своей.
В пределах самых отдаленных
Носилася ея хвала
И полк Царей иноплеменных
К ней женихами привела.
В Мемфисе древнем уступали
Одни пиры пирам другим,
В прикрасу блюдам дорогим
Красивый череп подавали.
В кругу любовников своих,
Светла, прелестна, возседая,
Моя Царевна молодая
Совсем с ума сводила их.
И все бы ладно шло; но что-же?
Всегда веселая, она
Вдруг стала пасмурна, грустна,
Так что на дело не похоже.
К своим высоким женихам
Вниманье вовсе прекратила
И кроме колких эпиграмм
Им ничего не говорила.

Какая же была вина,
Что изменилась так она? —
Любовь. Случайною судьбою
Державный пир ея отца
Украсить лирною игрою
Призвали юнаго певца:
Не восхвалял он Озирида,
Не славил Аписа-быка,

Любовь он пел, о Зораида!
И песнь его была сладка,
Как вод согласное журчанье,
Как нежных горлиц воркованье,
Как томный ропот ветерка,
Когда в полудень воспаленный
Лобзает он исподтишка
Цветок, роскошно усыпленный.
Свершился вышний приговор,
Свершился! никакою силой
Неотразимый, с этих пор
Пред ней носился образ милой;
С тех пор в душе ея звучал,
Звучал всечасно голос нежной,
Ее питал, упоевал
Тоскою сладкой и мятежной!
„Как глупы эти дикари,
Разноплеменные Цари!
И как прелестен он!“ — вздыхая,
Мечтала дева молодая.

Но между тем летели дни;
Решенья гости ожидали, —
Решенья не было. Они
Уже сердиться начинали.
Вот с важным видом наконец
Так молвил дочери отец:
„Я негодую совершенно.
Не все-ль возможные Цари
Перед тобою, говори?
Чрез трое суток непременно
Ты жениха мне избери,
Не то. клянуся бородою,
Шутить не буду я с тобою.“
Такая речь была ясна.
Что стало с милою Царевной?
На что, в судьбе своей плачевной,
Решилась бедная она?
Рыдала долго Зораида,

Взрывала сердце ей обида,
Взрывала сердце ей печаль;
Вдруг мысль в уме ея родилась:
Лицем Царевна прояснилась
И шепчет: „Ах, едва-ль, едва-ль.
Но что мы знаем? статься может,
Он в самом деле мне поможет.“

Вам разсказать я позабыл,
Что в эту пору, мой читатель,
Столетний маг в Мемфисе был,
Изиды вещий толкователь.
Он, если не лгала молва,
Проник все тайны естества.
На то и жил почтенный дядя:
Отвергнув мира суету,
Не пил, не ел, не спал он, глядя
В глаза священному коту.
И в нем-то было упованье,
К нему-то, милые друзья,
Решилася на совещанье
Итти красавица моя.

Едва редеет мгла ночная,
И, пробуждаться начиная,
Едва румянится восток;
Еще великий Мемфис дремлет
И утро нехотя приемлет,
А уж покинув свой чертог,
В простой и чуждой ей одежде,
Но страха тайнаго полна,
Доверясь ветреной надежде,
Выходит за город она.
Перед очами Зораиды
Пустыня та, где пирамиды
За пирамидами встают
И (величавыя гробницы)
Гигантским кладбищем ведут
К стопам огромной их Царицы.

Себе чудак устроил тут
Философический приют.
Блуждает дева молодая
Среди столицы гробовой:
И вот приметен кров жилой,
Над коим пальма вековая
Стоит, роскошно помавая
Широколиственной главой.
Царевна видит пред собой
Обитель старца. Для чего же
Остановилася она,
Внезапно взором смущена
И чутким ухом на-стороже?
Что дланью трепетной своей
Обемлет сердце? что так пышет
Ея лице? и грудь у ней
Что так неровно, сильно дышет?
Приносит песнь издалека
Ей дуновенье ветерка.

Зачем от ранняго разсвета
До позней ночи я пою
Безумной птицей, о Ниэта!
Красу жестокую твою?

Чужда, чужда ты сожаленья:
Звезда взойдет, звезда зайдет;
Сурова ты, а мне забвенья
Безсильный лотос не дает.

Люблю, любя в могилу сниду;
Несокрушима цепь моя;
Я видел диво-Зораиду, —
И не забыл Ниэты я.

Чей это голос? Вседержитель!
Она-ль его не узнает!
Певец, души ея пленитель,
Другую пламенно поет!
Какая страшная измена!
Уже дрожат ея колена,
Уж меркнет свет в ея очах,
Без чувств упала-бы во прах, —
Но нашей деве в то мгновенье
Предстало чудное виденье.
Глядит: в одежде шутовской
Бредет к ней старец гробовой, —
Паяц торжественный и дикой,
Белобородый, желтоликой,
В какой-то острой шапке он;
Пестреет множеством каракул
На нем широкий балахон:
То был почтенный наш Оракул.
К Царевне трепетной моей
Подходит он; на темя ей
Приветно руку налагает,
Глядит с улыбкою в лицо
И ободрительно вещает:
„Прими чудесное кольцо.
Ты им, о дева! уничтожишь
Хитросплетенный узел твой:
Кому на перст его возложишь,
С тем поменяешься звездой.
Иди, и мудрость Озирида
Наставит свыше мысль твою.
Я даром сим, о Зораида,
Тебе за веру воздаю“.

Возвращена в свои чертоги,
Душою полная тревоги,
Царевна думает: „во сне
Все это чудилося мне?
Но нет, не сновиденье это!
Кольцо на палец мой надето

Почтенным старцем: вот оно.
Какую-ж пользу в нем найду я?
Он говорил, его даруя,
Так безтолково, так темно“.
Опять Царевна унывает,
Недоумения полна;
Но вот невольниц призывает
И отыскать повелевает
Свою соперницу она.

По повелению другому,
Как будто к празднику большому,
Ея чертоги убраны:
Везде легли ковры богаты,
И дорогие ароматы
Во всех кадилах возжены;
Все водометы пущены;
Блистают редкими цветами
Ряды узорчатых кошниц,
И полон воздух голосами
Иноземельных, чудных птиц.
Все негой сладостною дышет,
Все дивной роскошию пышет.
На троне, радостным венцом,
Порфирой радостной блистая,
Сидит Царевна молодая,
Окружена своим двором.
Вотще прилежно наблюдает
Ея глаза смущенный двор,
И угадать по ним желает,
Что знаменует сей позор:
Она в безмолвии глубоком,
Как сном обятая, сидит
И неподвижным, мутным оком
На двери дальния глядит.
Придворные безмолвны тоже.
Дверь отворилась: „Вот она!“
Лицем бледнее полотна,
Царевна вскрикнула. Кого-же

Узрела, скорбная душой,
В толпе невольниц пред собой?
Кого? — пастушку молодую,
Собой довольно недурную,
Но очень смуглую лицом,
Глазами бойкую и злую,
С нахмуренным, упрямым лбом.
Царевна смотрит и мечтает:
„Она-ли мне предпочтена!“
Но вот придворных высылает
И остается с ней одна.
Царевна перваго привета
Искала долго, наконец
Печально молвила: „Ниэта!
Ты видишь: пышен мой дворец,
В жемчуг и злато я одета,
На мне порфира и венец,
Я красотою диво света,
Очарование сердец!
Я всею славою земною
Наделена моей звездою:
Чего желать могла бы я?
И что-ж, Ниэта, в скорби чудной,
Милее мне твой жребий скудной,
Милее мне звезда твоя.
Ниэта, хочешь-ли с тобою
Я поменяюся звездою?“
Мудрен Царевнин был привет,
Но не застенчива природно:
„Как вашей милости угодно“,
Ниэта молвила в ответ.
Тогда на палец ей надела
Царевна дивное кольцо.
Закрыть смущенное лицо
Руками бедная хотела;
Но что-же? в миг волшебный сей
Моя царевна оживилась
Душой Ниэтиной, а в ней
Душа Царевны очутилась.

Другое чудо: бытие
Переменив, лице свое
Закрыла дурочка степная;
Царевна же, наоборот,
Спустила руки на живот,
Рот удивленный разевая.
Где Зораида, где она? —
Осталась тень ея одна.
Когда-ж лицо свое явило
Ниэта, руки опустя
(О, как обеих их шутя
Одна минута изменила!),
Блистало дивной красотой
Лицо пастушки молодой:
Во взорах чувство выражалось,
Горела нежная мечта,
Для слова милаго, казалось,
Сейчас откроются уста, —
Ниэта та же, да не та.
Так из-за туч луна выходит,
Вдруг озаряя небеса;
Так зелень свежую наводит
На рощи пыльныя роса.

С главой поникшею Ниэта,
С невольным пламенем лица,
Тихонько вышла из дворца,
И о судьбе ея до света
Не доходил уж слух потом.
Так что-ж? о счастии прямом
Проведать людям неудобно.
Мы знаем, свойственно ему
Любить хранительную тьму,
И драгоценное подобно
В том драгоценному всему.
Где искрометные рубины,
Где перлы светлые нашли? —
В глубоких пропастях земли,
На темном дне морской пучины.

А что с Царевною моей?
Она с плотнейшим из князей
Великолепно обвенчалась.
Он с нею ладно жил, хотя
В иное время не шутя
Его супруга завиралась,
И даже, под сердитый час,
Она, возвыся бойкий глас,
Совсем ругательски ругалась.
Он не роптал на то ничуть,
Любил житье-бытье простое,
И сам, где надо, завернуть
Не забывал словцо лихое.
По-своему до поздних дней
Душою в душу жил он с ней.

Что я прибавлю, друг мой нежной!
Жизнь непогодою мятежной,
Ты знаешь, встретила меня;
За бедством бедство подымалось;
Век над главой моей, казалось,
Не взыдет радостнаго дня.
Порой смирял я песнопеньем
Порыв болезненных страстей;
Но мне тяжелым вдохновеньем
Была печаль души моей.
Явилась ты, мой друг безценный,
И прояснилась жизнь моя:
Веселой музой вдохновенный,
Веселый вздор болтаю я.
Прими мой труд непринужденный!
Счастливым светом озаренный
Души, свободной от забот,
Он твой достаток справедливой:
Он первый плод мечты игривой,
Он новой жизни первый плод.

Примечания

Печатается по „Северным Цветам“ на 1829 г., пропущенные два стиха — 132 и 351 — по изданию 1835 года. Издавая в 1835 году собрание своих стихотворений, Боратынский изменил некоторые стихи в „Переселении душ“:

baratynskiy.lit-info.ru

Смотрите так же:

  • Материнский капитал в ставропольском крае 2018 Материнский капитал в Ставрополе и Ставропольском крае В 2011 году в Ставропольском крае официально появилась программа регионального материнского капитала для многодетных семей. Однако позже местные власти неоднократно переносили сроки […]
  • Закон об усиленной электронной подписи Федеральный закон от 6 апреля 2011 г. N 63-ФЗ "Об электронной подписи" (с изменениями и дополнениями) Федеральный закон от 6 апреля 2011 г. N 63-ФЗ"Об электронной подписи" С изменениями и дополнениями от: 1 июля 2011 г., 10 июля 2012 г., […]
  • Закон об образовании 2014 г Федеральный закон от 27 мая 2014 г. N 135-ФЗ "О внесении изменений в статьи 28 и 34 Федерального закона "Об образовании в Российской Федерации" Принят Государственной Думой 20 мая 2014 года Одобрен Советом Федерации 21 мая 2014 […]
  • 313-э приказ фст Приказ Федеральной службы по тарифам от 28 марта 2013 г. N 313-э "Об утверждении Регламента установления цен (тарифов) и (или) их предельных уровней, предусматривающего порядок регистрации, принятия к рассмотрению и выдачи отказов в […]
  • Закон о социальной поддержке многодетных семей в тамбовской области Меры социальной поддержки и льготы в Тамбове и Тамбовской области в 2018 году Социальная поддержка в регионах Меры социальной поддержки и льготы в Тамбове и Тамбовской области в 2018 году Меры социальной поддержки и льготы для граждан […]
  • Приказ рф по спиду Приказ рф по спиду Федеральные порядки оказания медицинской: Клинические рекомендации: "Об утверждении порядка оказания медицинской помощи взрослому населению при заболевании, вызываемом вирусом имунодефицита человека […]

Обсуждение закрыто.