Экспертиза эрмитажа

Корреспондент НТВ увидела, как физики и химики Эрмитажа узнают о прошлом мировых шедевров

Корреспондент НТВ увидела, как физики и химики Эрмитажа узнают о прошлом мировых шедевров

Журналистам продемонстрировали работу лабораторий, расположенных в Запасном доме Зимнего дворца. Специалисты восстанавливают там живописные полотна, скульптуру и керамику.

В Запасном доме Зимнего дворца, где после реставрации разместились лаборатории и мастерские, физики, химики и даже ботаники работают над восстановлением уникальных экспонатов. Возраст некоторых составляет две с половиной тысячи лет. Современное оборудование позволяет не только определить дату создания, но и в некотором смысле прочитать мысли автора, убедилась корреспондент НТВ Мария Сапожникова.

Живописное полотно Эль Греко и периодическая таблица Менделеева — такая экспозиция возможна только в лаборатории Запасного дома. Здесь творят чудеса физики и химики Эрмитажа. Только они могут заглянуть в прошлое картины.

Сейчас рентгеновская съемка с помощью инфракрасных лучей переносит работников в конец XVI века, когда Эль Греко писал «Апостолов Петра и Павла». Вот то, что видит обычный зритель — левая рука опущена вниз, а на экране то, как художник изобразил ее сначала — поддерживающей край одежды. Проходя сквозь слои краски, научные сотрудники читают мысли автора.

Сергей Хаврин
, заместитель заведующего отделом научно-технологической экспертизы Государственного Эрмитажа: «Мы немножко раскапываем историю того, как художник творил, что он писал сначала (подвинул голову, поменял положение руки). И всё это мы можем красиво увидеть».

Когда произведение искусства отправляют в Запасной дом на экспертизу, к физикам и химикам не редко присоединяются и ботаники. Без этой специальности в Эрмитаже тоже не обойтись, особенно если речь идет о ценных породах древесины.

Сейчас в отделе под пристальным наблюдением фарфоровая уменьшенная копия Аллегории Ништадтского мира. Оригинал стоит в Летнем саду. Но искусствоведов на копии привлекла подпись Жана Рошетта. Он в конце 18 века работал модельмейстером на Императорском фарфоровом заводе. Эксперты решают судьбу скульптурной группы: или она займет место в зале музея или на полке в сувенирной лавке.

Александр Косолапов, заведующий отделом научно-технологической экспертизы Государственного Эрмитажа: «Мы ее сравнили с подлинными произведениями Рошетта. Оказалось, что состав массы у этих вещей совершенно разный. В частности, соотношение окиси алюминия к окиси кремния отличается в три раза. И обжиг совершенно разный. В одном случае он был высокотемпературный. А в случае подлинных Рошеттов обжига не было».

В химической лаборатории раскрывают свои секреты. По следам на старинной посуде в подробностях узнают рацион питания предков. Так, в одном из помещений Запасного дома хранится италийская керамика. Больше тысячи изделий дожидаются своего часа показаться в залах Эрмитажа. Кажется, это обычные шкафы с посудой. Если не знать, что многие из этих ваз сделаны 25 веков назад. Поскольку даже грязь на изделиях может стать предметом исследования, работа с древностями проходит только в перчатках.

www.ntv.ru

В Санкт-Петербурге
август, 08, 2018 год
23 °C

Читают все

Н овости партнёров

L entainform

Можно ли доверять экспертизам, удостоверяющим подлинность картин

27/03/2014

В так называемом «деле Баснер»* все время фигурируют экспертизы. Мнение Баснер, с одной стороны, с другой стороны – технологические и искусствоведческие экспертизы Русского музея, Эрмитажа, Центра им. И.Э. Грабаря. Причем картину Б. Григорьева «В ресторане» Баснер по-прежнему считает подлинной, а Русский музей – подделкой. Поэтому у меня возникла идея разобраться, что такое эти самые технологические экспертизы, как они делаются, с какой тщательностью и основательностью.

И зучал я это на примере, с одной стороны, Государственного Русского музея (ГРМ), с другой стороны, Константина Азадовского, известного историка культуры, имеющего высшее искусствоведческое образование. Пример интересен тем, что Азадовскмй вступил с музеем в острые конфликтные отношения как раз на почве экспертиз. Впрочем, российским музеям с 2006 года экспертные заключения выносить запрещено, поэтому они их стали называть консультационными заключениями, и именно о них и пойдет речь.

Детективная предыстория

История начинается в 2008 году, когда Константин Азадовский захотел продать две работы из своей коллекции, доставшейся ему по наследству от отца – знаменитого литературоведа профессора Марка Азадовского. К. Азадовский: «Моя коллекция всегда была относительно скромной. Она насчитывала около сотни полотен, гравюр, рисунков и офортов, собранных моим отцом, страстным любителем искусства. Близким другом отца был коллекционер Ф. Ф. Нотгафт, знакомый А. Н. Бенуа, М. В. Добужинского, Б. М. Кустодиева и других. В 1930-е годы Азадовский и Нотгафт жили в одной квартире на улице Герцена. Произведения, попадавшие в эту квартиру, подвергались любительской оценке и затем находили себе постоянное пристанище на стене одной из комнат – либо у Азадовского, либо у Нотгафта».

Особо следует отметить, что работы попадали к Нотгафту и Азадовскому при жизни художников, поэтому трудно предположить, что подделки создавались, когда рыночно-аукционная цена на их работы не подскочила, а эмигранты А.Н. Бенуа и С.Ю. Судейкин вообще были в СССР не в чести. Это к вопросу о надежности так называемого «провенанса» – происхождения работ.

И вот в ноябре 2008 года две работы из коллекции Марка Азадовского его сын решил продать, а купить их захотел коллекционер А.В. Азбель. Гуашь Судейкина (1911) и акварель Бенуа (эскиз костюма к спектаклю по пьесе Мольера «Лекарь поневоле», 1921). Желая удостоверить подлинность обеих работ, Азбель обратился в ГРМ; Азадовский не возражал – был уверен, что вещи подлинные. Получив через пару дней устный ответ (мол, обе вещи, фальшивые), Азадовский настоял на том, чтобы экспертиза была проведена и оформлена официально. После этого сотрудники ГРМ сделали два официальных заключения. Оба от 5 декабря 2008 г. И оба не подтвердили авторство указанных художников.

О работе Бенуа было написано: «Научно-исследовательский комплекс работ включал сравнительные искусствоведческое и технологическое исследования, в том числе сопоставительный стилистический анализ, а также работу с библиотечными материалами. Технологическое исследование включало рентгенфлуоресцентный анализ, изучение в инфракрасной и ультрафиолетовой областях спектра, а также под микроскопом, сравнение с эталонной базой данных. В результате проведенных исследований авторство Бенуа не подтверждается. В инфракрасной области спектра виден рисунок графитом, исключающий руку Бенуа. Характер обводки пером и тушью (плавный и спокойный) также не имеет сходства с авторским почерком художника. Надписи в верхней части листа и нижней (в том числе и имя художника) не схожи по начертанию с почерком Бенуа».

О работе Судейкина: « Авторство Судейкина не подтверждается. Пигменты акварели и бумага могут быть датированы не ранее второй трети ХХ века. Подготовительный рисунок, видимый в инфракрасной области спектра, не встречает аналогий среди эталонных произведений художника. Почерк в подписи и надписи на обороте листа отличаются от известных образцов почерка Судейкина. В исследуемой гуаши нарочитая грубость форм, локальность цветового решения, имитирующие аппликации (не характерный для Судейкина), свидетельствуют только о беспомощности и неумелости исполнившего ее художника».

В общем, подписи подделаны, а то, что нарисовано, выполнено плохо, неумело. Оба заключения подписаны старшими научными сотрудниками ГРМ И.Б. Верховской, Н.Н. Соломатиной, М.В. Черкасовой и замдиректора по научной работе Е.Н. Петровой. Срок создания заключений – два-три дня.

Если бы К. Азадовский сам не был искусствоведом, а был просто покупателем-собирателем, он, возможно, и поверил бы экспертизе. Но он считал, что истинность подписи должна устанавливать другая экспертиза – почерковедческая, на которую сотрудники ГРМ не имеют права, а, к примеру, вывод по работе Бенуа можно было сделать лишь при сопоставлении с эталонами. В ответе упоминалось «сравнение исследуемого эскиза с эталонными произведениями», однако другие рисунки Бенуа 1921 г. для спектакля «Лекарь поневоле» хранятся преимущественно в Государственном музее театрального и музыкального искусства. А ссылки на этот музей не было. Наконец, Азадовский не понял, как был определен возраст бумаги, на которой написана работа Судейкина.

Потому Азадовский (надо знать его энергию и упрямство) обратился к замдиректора ГРМ Петровой, предложив отменить консультационные заключения. Петрова в ответ лишь сообщила, что в гуаши Судейкина еще дополнительно обнаружены «фталоцианиновые пигменты» (в официальном заключении от 5.12.2008 про них сказано не было) – те самые, что фигурируют и в «деле Баснер». Это теперь универсальная отмычка. Поздние пигменты в красочном слое – и всё, значит, фальшивка.

Контрэкспертизы

Есть разведка и есть контрразведка. Есть экспертизы и есть контрэкспертизы. Обратившись в отдел почерковедческих исследований Экспертно-криминалистического центра ГУВД по СПб и Ленобласти, Азадовский получил экспертизу за подписью начальника отдела Л.А. Сысоевой, которая установила, что подпись и все надписи на рисунке сделаны самим Бенуа. Заключение Сысоевой, занимающее четыре страницы, было основано на сравнении частных признаков почерка в рукописных текстах и подписи с образцами из Музея театрального искусства, в частности, формы движений руки: при выполнении правого элемента буквы «d» – угловатой, при выполнении подстрочного элемента буквы «G» – дуговой, при выполнении и соединении букв «gr» – левоокружно-петлевой и т.д. (надписи сделаны по-французски).

Относительно подписи Судейкина Азадовский, сравнив гуашь с подписями Судейкина в его письмах, сам пришел к однозначному выводу: подпись подлинная.

Что же до фталоцианиновых пигментов, то Институт геологии и геохронологии докембрия РАН произвел исследование элементного состава и отрицательно ответил на вопрос о наличии пигментов.

Наконец, ведущий научный сотрудник Государственного музея театрального и музыкального искусства Е.И. Грушвицкая сделала вывод о том, что акварель Бенуа подлинная.

Азадовский обратился в Минкульт, обжаловав действия сотрудников ГРМ и потребовав переоценки их действий. Ответил директор департамента культурного наследия и изобразительного искусства Минкульта Р.Х. Колоев: «Признавая ваше право не быть согласным с выводами специалистов Русского музея, Департамент культурного наследия и изобразительного искусства тем не менее не ставит под сомнение их компетенцию и высокий профессиональный уровень». Никаких вопросов несовпадение экспертиз разных ведомств в Минкульте не вызвало.

Я напишу письмо в музей

В марте 2014 года редакция «Города 812» обратилась в Русский музей с просьбой дать оценку противоположным результатам экспертиз. Вот сокращенный ответ, подписанный директором ГРМ В.А. Гусевым:

«1. «Театральная сцена» С.Ю. Судейкина (?) исследовалась с помощью рентгенфлуоресцентного анализа, и предположение о наличии фталоцианиновых пигментов было вынесено на основании косвенных фактов (с помощью портативного прибора «Ультрамаг А14М», который настроен на определение специальных красок в акцизных марках и купюрах. В том числе прибор реагирует и фталоцианиновые пигменты, что было установлено на эталонных тест-образцах из отдела технологических исследований ГРМ).

Что касается подписи С.Ю. Судейкина, то в коллекции ГРМ находится достаточное количество эталонных работ мастера, и почерк на исследуемом произведении сравнивался именно с ними. Визуальное сравнение выявило различия почерка на обороте гуаши из коллекции К.М. Азадовского и образцов из собрания ГРМ.

2. «Костюм к спектаклю «Лекарь поневоле»» А.Н. Бенуа (?). В собрании Русского музея хранится значительная коллекция рисунков и акварелей А.Н. Бенуа, включающая большое количество театральных произведений. В частности, в ней представлены работы для театра начала 1920-х годов к таким постановкам как «Пиковая дама» (1921), «Лекарь поневоле». Большинство этих произведений, как и основной корпус работ художника, поступили в музей из петербургской квартиры семьи Бенуа в первой половине 1930-х годов. Именно наличие этих работ в собрании Русского музея позволило произвести сравнительное исследование. Театральные работы А.Н. Бенуа начала как 1920-х годов, так и других периодов отличает характерная манера работы карандашом. Его рисунок всегда очень размашист, виден под красочным слоем. На всех исследованных листах, принадлежащих руке А.Н. Бенуа из собрания Русского музея отсутствуют правки и удаление подготовительного рисунка стирательной резинкой. Художник никогда не прятал его и не пытался удалить или полностью закрасить.

В представленном для исследования эскизе костюма присутствует слабый подготовительный рисунок, почти везде обработанный стирательной резинкой и видимый только в инфракрасной области спектра.

Нами были отобраны и тщательно изучены более 200 образцов подписей Бенуа, начиная с юношеских лет и вплоть до 1950-х годов. В результате этой объемной работы не было обнаружено ничего близкого почерку на исследуемом произведении.

На основании этих данных коллегиально и было принято решение, изложенное в консультационных письмах Русского музея».

Смысл ответа Гусева прост: выводы ГРМ верны, ответа на наш вопрос: «Каким образом могли появиться столь противоположные выводы?» – мы не получили. В итоге редакция попросила прокомментировать ответ из ГРМ самого К. Азадовского.

Азадовский: Сеанс ультрамагии и его разоблачение

В сущности нынешний ответ В. Гусева составлен из двух документов, один из которых был подготовлен в свое время С.В. Сирро, возглавляющим отдел технологических исследований ГРМ, другой – Н.Н. Соломатиной, научным сотрудником ГРМ и одним из авторов изготовленных в 2008 г. консультационных заключений**. Повторяя вывод о том, что обе принадлежащие мне вещи – подделки, Гусев начинает с фталоцианиновых пигментов, якобы обнаруженных в гуаши Судейкина. Впрочем, уточняет директор, это – всего лишь «предположение», вынесенное «на основании косвенных фактов». Почему косвенных? В чем дело?

А дело в том, что поиск фталоцианинов в ГРМ производится с помощью портативного прибора «Ультрамаг А14 М», реагирующего «в том числе» и на фталоцианины. На самом деле этот прибор предназначен «для проверки специальных и акцизных марок на табачную продукцию, некоторых видов ценных бумаг, банкнот и документов». А еще это идеальный инструмент «для выявления поддельных спиртных напитков непосредственно перед приобретением».

Все это хорошо известно в ГРМ. «Точное определение наличия фталоцианиновых пигментов в краске возможно на специальной аппаратуре, – объяснял Сирро в одной из своих реляций (от 14.03.2012) на имя Петровой, – … которой, увы, Русский музей не обладает, и в случае необходимости мы вынуждены обращаться к специалистам других организаций за плату». Так и обратились бы! А иначе, получается, обманули клиента. Ведь за экспертизу гуаши Судейкина я отдал в кассу ГРМ 17 700 рублей.

Другой вопрос: каким образом в ГРМ установили несоответствие подписей на обоих произведениях так называемым «эталонным образцам»? Владимир Гусев определяет методику, принятую в ГРМ, термином «визуальное сравнение». То есть, говоря по-простому, на глазок. На самом деле подпись признается поддельной или аутентичной только по результатам специального почерковедческого анализа. Никакой почерковедческой экспертизы в отношении принадлежащих мне произведений Судейкина и Бенуа не проводилось.

И тут начинается другой, я бы сказал, фантастический аспект этой музейной истории, отсутствующий в письме Гусева.

Отвечая на мою жалобу по поводу некачественной экспертизы, Петрова в письме ко мне от 18.02.2009 сообщила, что эксперты музея, желая перепроверить собственные выводы в отношении подписи Бенуа, обратились к специалистам (множественное число!) из РНБ, «которые исследовали почерк на этом листе и эталонных рисунках А.Н. Бенуа из Русского музея». Под «специалистами» подразумевался сотрудник РНБ Д.О. Цыпкин, в то время зав. лабораторией кодилогических исследований и научно-технической экспертизы документа. Копия его письма к Петровой от 6.02.2009 была перенаправлена в мой адрес. Ознакомившись с этим документом, я узнал, что «предварительное знакомство» с акварелью Бенуа позволило Цыпкину сделать вывод о том, что подпись на принадлежащей мне акварели, возможно, не является подлинной подписью Бенуа. А желающим убедиться в этом окончательно, говорилось в письме Цыпкина, следует выложить как минимум 50 тысяч (а, возможно, и больше) рублей.

Привожу факты, заставляющие меня подозревать, что эксперты ГРМ и эксперт РНБ, действуя по сговору, признали поддельными два произведения русской живописи начала ХХ в.

1. Акварель Бенуа и гуашь Судейкина отнес в ГРМ Азбель, пожелавший их приобрести. Я, узнав о его намерении, не возражал, хотя и был удивлен. К чему экспертиза? Обе эти вещи находились в нашей семье со дня моего рождения; их провенанс безупречен. Однако Азбель настоял на своем. И через несколько дней позвонил мне и сообщил ответ Русского музея: подделки. С самого начала я почувствовал, что дело нечисто. Как так? Человек вносит в Русский музей, не оформляя официально, две графические работы; сотрудники тут же исследуют обе вещи и произносят вердикт. При этом заказчик (Азбель) наставляет одного из экспертов (М.В. Черкасову), объясняя, как следует проводить экспертизу акварели Бенуа, а именно: в законвертованном виде (то есть под стеклом).

«…Работу Бенуа, находящуюся под стеклом, – призналась Черкасова 14.07.2011 сотруднику полиции, проводившему официальную проверку, мне запретили вскрывать, запретил гр. Азбель, который и принес данные работы для проведения исследования. Гр-н Азбель дважды приносил в ГРМ вышеуказанные работы для получения консультационных заключений. В первый раз мы устно сообщили Азбелю, чтобы он не отдавал данные работы для получения консультационного заключения, так как это не имеет смысла» (материал проверки А-39, л. 60–60 об.).

Один этот факт перечеркивает, по моему разумению, все дальнейшие «исследования» и «заключения».
2. Другой факт: умопомрачительные скорости. Согласно акту приема на временное хранение, обе вещи поступили в ГРМ 27.11.2010. Затем, 4.12.2008, был оформлен договор между Азбелем и ГРМ. 5.12.2008 приходилось на пятницу. А уже в понедельник 8.12.2008 Азбель забирает обе вещи (засвидетельствовано актом возврата) и получает на руки консультационные заключения, удостоверенные Петровой.

Выходит, все было осуществлено в течение одного дня (5 декабря) – все предусмотренные договором «мероприятия» и «консультации»: «сравнительно-искусствоведческое технологическое исследование, в том числе стилистический сопоставительный анализ, а также работа с библиотечными материалами»; сверх того – рентгенофлуоресцентный анализ, сравнение с эталонной базой данных и т.д.

Как правило, на работу такого рода уходит несколько недель (в тексте типового договора сказано: «В течение не более полутора месяцев»). А тут – за один день провернули!

3. Теперь о сумме 50–70 тысяч рублей, которую позднее, отвечая на вопросы сотрудника полиции, Цыпкин назовет «ориентировочной». Разумеется, эта цифра выдумана – взята с потолка. Никогда, насколько мне известно, ни за одну экспертизу (и даже более трудоемкую) РНБ не назначала такой цены.

Интересные подробности «предварительной экспертизы», проведенной Цыпкиным, вышли на божий свет, когда этим делом занялась полиция. Во-первых, сам Цыпкин начисто открестился от подписанной им бумаги: мол, никакой экспертизы не проводилось; она могла, по его словам, начаться только после согласования с ГРМ (объяснение Цыпкина от 12.04.2012). Во-вторых, выяснилось, что на тот момент существовал некий договор между ГРМ и РНБ «о сотрудничестве в области технико-технологических историко-документальных исследований», который предусматривал своего рода обмен опытом. Время действия – до 31.12.2009. Тем не менее в апреле 2012 г. Цыпкин ссылается на этот документ в настоящем времени.

Все это не имеет, казалось бы, прямого отношения к Бенуа и Судейкину. Однако в тексте договора черным по белому говорится о том, что сотрудничество между ГРМ и РНБ в рамках данного договора производится «на взаимно безвозмездной основе». Если так, то почему в отношении акварели Бенуа Цыпкин делает исключение и назначает цену в 50-70 тысяч рублей?

Мой вывод: эта несоразмерная сумма была предназначена исключительно для того, чтобы отпугнуть меня от дальнейших действий.

Затея, однако, состоялась. Экспертиза подписи Бенуа, то ли проведенная («предварительно») кодилогической лабораторией, то ли отложенная до прояснения вопроса об оплате, стала трактоваться сотрудниками ГРМ как доказательство их правоты. Вот, мол, провели мы экспертизу на стороне и все подтвердилось: подпись Бенуа не соответствует «образцам».

Впечатляет при этом масштаб исследований, проведенных Цыпкиным и сотрудниками ГРМ уже на начальном этапе. «Для подтверждения или опровержения наших выводов по данному вопросу, – сообщила Соломатина, – были привлечены специалисты (еще раз множественное число!) из Российской национальной библиотеки, которые исследовали почерк на этом листе и эталонных рисунках А.Н. Бенуа из Русского музея. В рамках договора о сотрудничестве в области технико-технологических и историко-документальных исследований были отобраны и тщательно изучены более 200 образцов подписей Александра Николаевича Бенуа. Были исследованы образцы почерка А.Н. Бенуа, начиная с юношеских лет и вплоть до 1950-х годов. В результате этих работ не было обнаружено ничего близкого почерку на исследуемом произведении из коллекции К.М. Азадовского».

Бросается в глаза нестыковка в письменных объяснениях Соломатиной и Цыпкина: один отрицает факт экспертизы, другая утверждает, что она все-таки имела место. Готовя консультационные заключения, сотрудники ГРМ успели отобрать и тщательно изучить (за один-то день!) более 200 образцов подписей Бенуа «начиная с юношеских лет и вплоть до 1950-х годов».

Так выглядит в общих чертах тот спектакль, который разыграли передо мной «эксперты».

Возвращаюсь к письму В. Гусева. Перелагая текст Соломатиной, директор сообщает следующий факт: большинство театральных произведений Бенуа поступило в ГРМ из петербургской квартиры семьи художника в начале 1930-х гг. Именно наличие в ГРМ этих работ, утверждает Гусев, позволило произвести «сравнительное исследование» в отношении акварели Бенуа.

Что касается «Лекаря поневоле», то работы Бенуа к этому спектаклю имеются не только в ГРМ, где хранится лишь один (!) лист, а в гораздо большем количестве – в Санкт-Петербургском музее театрального и музыкального искусства, куда попал целый ряд акварелей, стилистически родственных той, что оказалась в нашей семье. «Сравнительное исследование» принадлежащей мне акварели, проведенное без обращения к собранию этого музея, лишено смысла. Провозгласив в качестве «эталонных» едва ли все произведения Бенуа, созданные им «начиная с юношеских лет вплоть до 1950-х годов», эксперты ГРМ совершили, на мой взгляд, своего рода «подмену» – использовали «образцы», заведомо не имеющие отношения к делу. Что за этим стоит: профессиональная несостоятельность или предвзятость? Не знаю. Но одно могу сказать точно. За «консультационные заключения», проведенные на таком уровне, нельзя требовать семнадцать с половиной тысяч – они не стоят и гроша ломаного!»

Про Азадовского пишем, Баснер в уме

Главное, что можно понять из конфликта Азадовский – Русский музей: несмотря на «техногенную» окраску экспертиз, намекающих на сугубо объективный характер заключения, все в них крайне субъективно и даже менее надежно, чем мнение опытного эксперта, основанное на визуальном осмотре, скажем, той же Е.В. Баснер. Особенно в условиях, когда в музее нет нужной аппаратуры. Если взять, к примеру, ту же картину Б. Григорьева «В ресторане», то на ней фталоцианиновые пигменты могли появиться в любой момент. Но вот когда они там появились, присутствуют ли они на поверхности или находятся в авторском слое краски – никто не знает и не выясняет, поэтому на основе только этого формального признака говорить о подделке вообще смешно. Не следует фетишизировать результаты технических исследований с применением неких приборов – с научной точки зрения это не корректно, хотя и очень выгодно для всяких манипуляций.

Мы не случайно спросили директора ГРМ Гусева, какова достоверность их экспертиз, т.е. какова математическая вероятность истинности вывода о подлинности/неподлинности. Смысл ответа из ГРМ сводился к тому, что вероятность 100%, т.е. вывод абсолютно надежен, но это вывод смехотворный с математической точки зрения.

Иными словами, меня удивляет, что во всех экспертизах отсутствует математика, т.е. такой естественный показатель, как вероятность правильности суждения эксперта. Скажем, вероятность истинности результата теста на беременность составляет 97%. А в случае теста на подлинность авторства картины? Пока что такой вопрос даже не ставится, хотя и эту вероятность можно и нужно оценить. Можно выделить факторы риска, оценить вероятность прогноза (= истинности суждения) по каждому из них, а потом вероятности перемножить. Совершенно очевидно, что если результирующая вероятность менее 0,75, то приобретать такую картину опасно; если между 0,75 и 1,0, то сам приобретатель должен, зная об этом, принять решение, понимая, что при экспертизе надежности в 100% не может быть в принципе. Если бы эта математическая модель существовала и была внедрена во всеобщее сознание, то такого парадокса, как «дело Баснер» вообще не могло бы возникнуть. Ведь еще Менделеев постулировал: «Наука начинается там, где начинают измерять». Поэтому пока все экспертизы, в том числе с использованием приборов, – область дилетантизма, первым признаком которого является непонимание того, какова вероятность правильного результата.

И последнее. 15 марта в программе «Специальное расследование» (канал «Россия-1») был показан сюжет про «дело Баснер». В сюжете утверждалось, что Баснер дала ошибочное заключение по трем картинам. Предположим, что Баснер за несколько десятилетий работы дала 1000 заключений, следовательно, допустила 0,003% ошибок. Между прочим, это в 10 раз надежнее, чем тест на беременность.

* Коллекционер А. Васильев подозревает, что он не просто купил за $ 250 000 картину Б. Григорьева «В ресторане», которая, вроде, оказалась подделкой, а его обманула целая группа мошенников.

**В 2011 г. Соломатина подписала, наряду с двумя другими сотрудниками ГРМ, заключение о работе Б. Григорьева «В ресторане» (эксперты признали эту вещь подделкой ).

www.online812.ru

Специалисты Эрмитажа приступили к экспертизе картины «Черный квадрат» Казимира Малевича

Как рассказали РИА «Новости» в пресс-службе Государственного Эрмитажа, специалистами музея будет проведена всесторонняя экспертиза картины: техническая и искусствоведческая. Работа поступила в Эрмитаж, поскольку именно здесь находится единственная в России лаборатория /отдел экспертизы памятников/, где можно провести полное техническое обследование произведения искусства.

Художественную оценку всей коллекции «Инкомбанка» специалисты Государственного Эрмитажа провели в сентябре 2001 года.

Решение направить «Черный квадрат» на экспертизу в Государственный Эрмитаж комитет кредиторов ОАО «Инкомбанк» принял в феврале 2002 года.

По словам директора Государственного Эрмитажа Михаила Пиотровского, эта экспертиза «не означает, что мы сомневаемся в подлинности этой работы, но для того, чтобы быть уверенными в ее ценности и затем определить ее судьбу, проведение подобной процедуры необходимо».

Версия 5.1.11 beta. Чтобы связаться с редакцией или сообщить обо всех замеченных ошибках, воспользуйтесь формой обратной связи.

© 2018 МИА «Россия сегодня»

Сетевое издание РИА Новости зарегистрировано в Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор) 08 апреля 2014 года. Свидетельство о регистрации Эл № ФС77-57640

Учредитель: Федеральное государственное унитарное предприятие «Международное информационное агентство «Россия сегодня» (МИА «Россия сегодня»).

Главный редактор: Анисимов А.С.

Адрес электронной почты Редакции: [email protected]

Телефон Редакции: 7 (495) 645-6601

Настоящий ресурс содержит материалы 18+

Регистрация пользователя в сервисе РИА Клуб на сайте Ria.Ru и авторизация на других сайтах медиагруппы МИА «Россия сегодня» при помощи аккаунта или аккаунтов пользователя в социальных сетях обозначает согласие с данными правилами.

Пользователь обязуется своими действиями не нарушать действующее законодательство Российской Федерации.

Пользователь обязуется высказываться уважительно по отношению к другим участникам дискуссии, читателям и лицам, фигурирующим в материалах.

Публикуются комментарии только на тех языках, на которых представлено основное содержание материала, под которым пользователь размещает комментарий.

На сайтах медиагруппы МИА «Россия сегодня» может осуществляться редактирование комментариев, в том числе и предварительное. Это означает, что модератор проверяет соответствие комментариев данным правилам после того, как комментарий был опубликован автором и стал доступен другим пользователям, а также до того, как комментарий стал доступен другим пользователям.

Комментарий пользователя будет удален, если он:

  • не соответствует тематике страницы;
  • пропагандирует ненависть, дискриминацию по расовому, этническому, половому, религиозному, социальному признакам, ущемляет права меньшинств;
  • нарушает права несовершеннолетних, причиняет им вред в любой форме;
  • содержит идеи экстремистского и террористического характера, призывает к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации;
  • содержит оскорбления, угрозы в адрес других пользователей, конкретных лиц или организаций, порочит честь и достоинство или подрывает их деловую репутацию;
  • содержит оскорбления или сообщения, выражающие неуважение в адрес МИА «Россия сегодня» или сотрудников агентства;
  • нарушает неприкосновенность частной жизни, распространяет персональные данные третьих лиц без их согласия, раскрывает тайну переписки;
  • содержит ссылки на сцены насилия, жестокого обращения с животными;
  • содержит информацию о способах суицида, подстрекает к самоубийству;
  • преследует коммерческие цели, содержит ненадлежащую рекламу, незаконную политическую рекламу или ссылки на другие сетевые ресурсы, содержащие такую информацию;
  • имеет непристойное содержание, содержит нецензурную лексику и её производные, а также намёки на употребление лексических единиц, подпадающих под это определение;
  • содержит спам, рекламирует распространение спама, сервисы массовой рассылки сообщений и ресурсы для заработка в интернете;
  • рекламирует употребление наркотических/психотропных препаратов, содержит информацию об их изготовлении и употреблении;
  • содержит ссылки на вирусы и вредоносное программное обеспечение;
  • является частью акции, при которой поступает большое количество комментариев с идентичным или схожим содержанием («флешмоб»);
  • автор злоупотребляет написанием большого количества малосодержательных сообщений, или смысл текста трудно либо невозможно уловить («флуд»);
  • автор нарушает сетевой этикет, проявляя формы агрессивного, издевательского и оскорбительного поведения («троллинг»);
  • автор проявляет неуважение к русскому языку, текст написан по-русски с использованием латиницы, целиком или преимущественно набран заглавными буквами или не разбит на предложения.

Пожалуйста, пишите грамотно — комментарии, в которых проявляется пренебрежение правилами и нормами русского языка, могут блокироваться вне зависимости от содержания.

Администрация имеет право без предупреждения заблокировать пользователю доступ к странице в случае систематического нарушения или однократного грубого нарушения участником правил комментирования.

Пользователь может инициировать восстановление своего доступа, написав письмо на адрес электронной почты [email protected]

В письме должны быть указаны:

  • Тема – восстановление доступа
  • Логин пользователя
  • Объяснения причин действий, которые были нарушением вышеперечисленных правил и повлекли за собой блокировку.

Если модераторы сочтут возможным восстановление доступа, то это будет сделано.

В случае повторного нарушения правил и повторной блокировки доступ пользователю не может быть восстановлен, блокировка в таком случае является полной.

ria.ru

Музейщики и эксперты

Каким образом произведения искусства попадают в музеи? Может ли музейщик выступать в роли официального эксперта? Кто те люди, которые приносят дары российским музеям? Об этом Виктор Резунков беседует с с заведующим сектором новых поступлений Государственного Эрмитажа Виктором Файбисовичем

Сегодня мы завершаем небольшой цикл передач, посвященный музейным искусствоведам, экспертам и коллекционерам произведений искусств. Мы находимся в главном музее Петербурга, в гостях у заведующего сектором новых поступлений Государственного Эрмитажа Виктора Файбисовича.

— Виктор Михайлович, только за последние 17 лет в Эрмитаж поступило 90 тысяч музейных предметов. Какими путями они приходят к вам?

Виктор Файбисович: Одним из источников пополнения фондов Эрмитажа является непосредственный прием предметов у населения для предоставления на фондо-закупочную комиссию. Наш сектор был основан в 2000 году, и уже почти 15 лет по четвергам мы принимаем тех, кто хочет предложить свои сокровища Государственному Эрмитажу. Но и до создания нашего сектора по четвергам вела прием секретарь закупочной комиссии Эрмитажа Лидия Лаврова, которая в течении нескольких десятилетий одна выполняла те функции, которые сейчас мы выполняем впятером. В нашем секторе до сих пор хранится как экспонат пишущая машинка «Ундервуд», на которой она печатала протоколы заседаний фондо-закупочной комиссии. Нам даже трудно представить себе, как можно было вести такую работу без той очень хорошей оснащенности, о которой теперь позаботилась наша администрация.

Кроме того, мы, разумеется, следим за тем, что продается на крупнейших аукционах мира, которые регулярно присылают нам свои каталоги — это Кристис, Сотбис, Доротеум. Следить за тем, что происходит в мире, сейчас нетрудно, потому что огромное количество аукционов публикует свои каталоги в электронном виде. И, разумеется, мы знаем коллекционеров, а коллекционеры знают нас, и они часто предлагают нам вещи, которые мы приобретаем.

Мы не только приобретаем вещи, но и получаем дары, и иногда они бывают чрезвычайно значительными. Особенно урожайным у нас был 2014-ый, год 250-летия Эрмитажа, когда мы получили очень серьезные дары. Одним и наиболее эффектных был дар, который преподнесли английские друзья Эрмитажа. Они приобрели для нашего музея плакету от минбара Султана Ладжина (Египет, 1296 год) мечети Султана Тулуна. Такими плакетами был облицован минбар, кафедра, с которой выступают в мусульманских мечетях проповедники. Это предмет большой редкости и высокой стоимости. Насколько мне известно, в музейных собраниях мира существует всего три или четыре таких предмета. Другой дар мы получили от племянницы замечательного русского художника Савелия Сорина. Это портрет, который был им исполнен в 1929 году, на нем изображен брат дарительницы, госпожи Сорин-Руане. Она торжественно передала нам этот портрет на открытии выставки новых поступлений. Мы получили также несколько замечательных даров от наших американских друзей.

Вообще, как это ни парадоксально, мы чаще получаем крупные дары из-за рубежа, чем от наших соотечественников. Хотя замечательные вещи дарят нам и соотечественники, но не те, кого принято называть олигархами, а люди не самого высокого достатка. Тем дороже для нас эти дары. Я всегда вспоминаю одного петербуржца, который принес нам в дар несколько предметов из сервиза, исполненного для Императорской яхты «Держава». Он подарил их Эрмитажу в память о своем тесте, военно-морском офицере. А одна петербурженка только что преподнесла нам в дар фотопортрет Теляковского, бывшего директора Императорских театров. Такие вещи нам приносят очень часто, и иногда они не уступают по количественным показателям вещам, которые мы закупаем.

— Повлияли ли последние политические события на отношение к Эрмитажу ваших зарубежных коллег?

Виктор Файбисович: Ситуация, безусловно, повлияла на наше положение, но преимущественно в том смысле, что в связи с падением курса рубля приобретения, которые мы делаем за рубежом, оказываются теперь весьма ограниченными. У нас стало меньше денег для таких приобретений. Но, если говорить об отношении к Эрмитажу западноевропейских коллег, то я ни в чем не замечаю никаких изменений. Неустанный проповедник Михаил Пиотровский регулярно говорит, что именно культура должна примирять народы и сглаживать политические конфликты. Я думаю, он абсолютно прав. Но надо отдать должное нашим зарубежным партнерам — они не путают политику и культуру. Культура всегда является проводником гуманизма, и мы не ощущаем никаких изменений в отношении к нам наших друзей. Да это и странно было бы. На то и друзья, чтобы не изменяться в тяжких условиях.

— Какими критериями вы руководствуетесь, приобретая произведения искусства за рубежом? Есть какие-то целенаправленные программы? Например, надо конкретно покупать все акварели какого-нибудь английского художника 18-го века…

Виктор Файбисович: Дело в том, что наши желания всегда должны согласовываться с нашими возможностями. Возможности Государственного Эрмитажа, особенно сейчас, достаточно ограничены. Бюджет его несопоставим с бюджетами других российских музеев. Мы, конечно, находимся в привилегированном положении и потому, что нас лучше финансирует государство, и потому, что мы больше зарабатываем для наших проектов сами. Но по сравнению с колоссами, вроде Лувра или Музея Гетти, наши возможности скромны. Например, Национальная галерея в Лондоне имеет возможность купить за сорок миллионов долларов, как они это сделали в 2004 году, «Мадонну с гвоздиками» Рафаэля, миниатюрное произведение искусства. Они купили этот предмет у герцога Нортумберлендского, которому американские музеи предлагали шестьдесят миллионов долларов за эту очень маленькую и очень скромную, хотя и замечательную по художественным достоинствам вещь. А герцог Нортумберлендский исключительно из соображений английского патриотизма продал это своим.

Но такого рода приобретения нам совершенно недоступны. При этом, в отличие от российского, британское правительство не дает ни пенни на приобретения Национальной галереи. Деньги, которыми они обладали для приобретения этого произведения, сложились из сумм, которые выделяет Национальный художественный фонд и Национальная художественная лотерея. Этот фонд напоминает (но только напоминает) наш Фонд культуры и обладает гораздо большими возможностями, потому что едва ли не все британцы состоят в этом фонде и делают туда пожертвования. И куда более скромные музеи, чем Национальная галерея в Лондоне, могут делать заявки на приобретение каких-то произведений для себя, эти заявки будут рассмотрены, и, если будет сочтено, что этот предмет должен находиться именно в этом музее, пусть даже провинциальном и небольшом, то он будет приобретен.

У нас ситуация несколько иная. Наш бизнес еще не очень осознал свою ответственность за сохранение и приумножение отечественной культуры и, в частности, музеев. Пожалуй, единственным и совершенно выдающимся в этом отношении человеком остается для нас Владимир Потанин, который в течение многих лет неустанно финансирует реставрационные работы в Эрмитаже, выделяет постоянные гранты для научных работ; он финансировал приобретение «Черного квадрата» Казимира Малевича за один миллион долларов.

Но для Эрмитажа приобретение таких вещей, как «Мадонна с гвоздиками», остается предметом надежд и мечтаний, потому что за 15 лет со дня основания нашего сектора самым крупным приобретением (да, по-моему, и самым крупным в истории Эрмитажа со времен Октябрьской революции) было приобретение двух коллекций из собрания галереи Попова в Париже. К сожалению, я не могу называть сумму, она представляет собой коммерческую тайну, обусловленную пожеланием продавца. Правда, эта сумма была намного скромнее той, которую я называл, имея в виду картину Рафаэля. Но это приобретение было выдающимся. Мы тогда сделали огромный шаг в пополнении фондов Эрмитажа, потому что приобрели 140 произведений раннего русского фарфора (XVIII-го века) и 92 произведения, относящиеся к коллекции русского акварельного портрета, которую в течении всей своей деятельности собирал этот замечательный галерист и коллекционер, Александр Александрович Попов.

— Министерство финансов России предложило правительству передать функцию учредителя для культурных, научных и образовательных учреждений в профильные министерства. В этом случае Эрмитаж будет подчиняться Министерству культуры и потеряет свой особый статус? И каковы могут быть последствия?

Виктор Файбисович: Я ничего хорошего не жду от такого рода перепрофилирования, полагаю, что мои коллеги – тоже. От относительного добра добра не ищут (я говорю «относительного», потому что Эрмитаж, конечно, заслуживает лучшей участи, чем та, которая ему сейчас уготована). Чем выше подчинение, тем больше возможностей. Это не мною придумано. Мы, конечно, предпочли бы оставаться в подчинении правительства. Но у нас и сейчас постоянно проходят бюрократические «усовершенствования», которые можно оценить по знаменитому афоризму Виктора Черномырдина: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда!».

В качестве примера я могу привести распространение на область закупок всех наших музеев действия 44-го Федерального закона. Совершенно очевидно, что этот закон направлен против коррупции. С этой целью была введена дополнительная экспертиза всех произведений, которые мы приобретаем. Мы должны представлять в Министерство культуры для приобретения любого произведения, которое стоит дороже 100 000 рублей, не только собственное заключение, но и заключение сторонней организации. То есть наш музей, один из крупнейших в мире, должен согласовывать приобретение каждой вещи дороже полутора тысяч долларов! Причем после получения разрешения из Министерства культуры на приобретение этой вещи мы должны представить еще одну экспертизу стороннего эксперта, который подтвердит, что мы приобрели именно то, что собирались приобретать. Этот «восхитительный» закон (а я не сомневаюсь, что его составители руководствовались лучшими намерениями) в результате неизбежно приводит к коррупции. Ведь коррупция — понятие довольно широкое.

Иногда мы приобретаем предметы, эксперты по которым есть только в Эрмитаже. В западных странах экспертиза отделена от музеев. Музейщики не выступают в роли экспертов, дающих экспертизу, и не потому, что они — непрофессионалы. Они, в широком смысле этого слова, безусловно, все — эксперты. Но экспертное заключение, поскольку оно определяет цену предмета, музейщиками не выдается. Например, при Лувре существует гильдия экспертов, которая называется «Эксперты Лувра», что свидетельствует об их статусе и уровне. Они выдают заключение, включая коммерческую составляющую. Эрмитаж на оценочную деятельность не лицензирован, как и все наши музеи. Наши приобретения — это, в сущности, не результат нашей оценки, а некое следствие договора между нами и покупателем. Это, конечно, эвфемизм, потому что, хотим мы или не хотим, но цену мы определяем. Но мы определяем ее по аналогам, которые черпаем в каталогах крупнейших аукционов и в нескольких базах данных, которые сейчас уже весьма широко распространены. Мы пользуемся базой Artnet. Эта база имеет американское происхождение, но учитывает продажи по всему миру. Мы подписываемся на пользование этой базой. Это недешевое удовольствие, но оно совершенно необходимо для того, чтобы ориентироваться в ценах арт-рынка.

Эрмитаж при этом естественно, руководствуется собственными интересами, собственными представлениями о ценности того или иного предмета, потому что понятие «ценность» — достаточно условное. Антиквары руководствуются одной шкалой — ценами, основанными на покупательском спросе. Музейная ценность составляется из других показателей и далеко не всегда пересекается с антикварной ценностью. Сохранность, конечно, имеет большое значение для музея, но она не в первую очередь определяет возможность повысить цену при продаже. Мы приобретаем памятник, прежде всего, поэтому подходы антикваров и подходы музейщиков разнятся. Именно поэтому и понятие цены — довольно относительное. И третий пласт оценок составляет, скажем, страховая оценка. Она зависит от очень многих критериев, например, от большей или меньшей опасности при транспортировке. Было время в 90-е годы, когда транспортировка через Польшу была чревата опасностью вообще потерять предмет. Экспонирование предмета в хуже или лучше оборудованном зале тоже может учитываться при страховке. Все эти шкалы довольно определенны, но в то же самое время они условны.

— Виктор Михайлович, так в чем заключается коррупционная составляющая 44-го закона?

Виктор Файбисович: Я очень хорошо понимаю Министерство культуры, которое, безусловно, заботится о том, чтобы в провинциальных музеях не приобретались вещи не очень высокого класса за какую-то завышенную цену. Мы очень часто сталкиваемся с тем, что возможности для экспертной работы наших провинциальных коллег куда более ограничены, чем у музеев в крупных городах (и это ни в коем случае им не в укор). Они не так оснащены техникой, как мы. Ведь, у нас в Эрмитаже, в Русском музее, как и в Москве (я имею в виду Третьяковскую галерею, Музей изобразительных искусств имени Пушкина, Государственный исторический музей) ничего не приобретается без осуществления технико-технологической экспертизы. Эта экспертиза проводится прежде всего, после нее составляется экспертное заключение хранителя, искусствоведа, который будет хранить тот или иной предмет и который прекрасно знает эти фонды. Но наши провинциальные музеи чаще всего лишены возможности осуществить технико-технологическую экспертизу, потому что везти вещь на такую экспертизу в Москву или в Петербург откуда-нибудь из Сибири — очень дорогое удовольствие. Непонятно даже, за чей счет это должно делаться. Если эта вещь еще не приобретена, и если эту экспертизу надо сделать для того, чтобы ее приобрести, то кто будет за нее платить? Государственный музей вообще не имеет права оплачивать транспортировку таких вещей, потому что это – еще не государственный предмет. А убедить владельца в том, что он должен за свой счет привезти его в Москву или в Петербург, я думаю, будет очень нелегко, да и не всегда владельцы такого рода предметов имеют физическую возможность оплатить подобную экспертизу.

Давайте себе представим, что в каком-нибудь сибирском или уральском музее приобретается произведение западноевропейского искусства. Где взять там специалиста по этому искусству, если музейные собрания в отношении этих фондов крайне скудны? И встает вопрос об экспертизе. Так вот, для того, чтобы каким-то образом поставить заслон непрофессиональной экспертизе, с подачи Министерства экономического развития РФ законом была предусмотрена необходимость получения второй сторонней экспертизы, а Министерство культуры все это применило к нашим возможностям.

В годы существования такой системы, как наша Росохранкультура (а это была очень деятельная и эффективная самостоятельная служба, она первая озаботилась созданием корпуса экспертов, которые могли бы действовать в провинции), с этой целью было аттестовано огромное количество искусствоведов, которые должны были поставить, условно говоря, по периметру Российской Федерации некие заслоны перед контрабандистами произведений искусства. Их аттестовывали довольно широко, но думаю, что эта мера была по-своему эффективной. Но когда Министерство культуры было поставлено перед задачей введения армии искусствоведов, которые могли бы давать заключения в соответствии с нормами Министерства экономического развития, оно автоматически перевело всех этих специалистов (900 человек) в разряд экспертов, которые должны выдавать сторонние заключения при приобретении вещей музеями, и распространило по всем музеям списки этих людей, правда, не указав ни их адресов, ни телефонов.

Это еще ладно. Но дело в том, что, поскольку эти люди решали конкретные задачи, которые первоначально ставились перед ними, то они обозначали степень своей квалификации и специализации очень широко. Понимаете, когда Государственный Эрмитаж в поисках эксперта, который должен дать второе заключение на какой-нибудь, скажем, натюрморт немецкого художника XVII-го века, обращается к этому списку и читает об эксперте, что его специализация — «русское, зарубежное, изобразительное и декоративно-прикладное искусство XII-XXI веков», то он поневоле задумывается о квалификации этого эксперта, профессионализм которого вполне достаточен для того, чтобы поставить штамп «К вывозу запрещено», но может оказаться не вполне достаточным для того, чтобы дать экспертное заключение на натюрморт немецкого художника XVII-го века, никому, кроме эрмитажных специалистов, не известного.

Как это ни парадоксально, но эта мера, направленная на улучшение работы провинциальных музеев, очень больно ударила по нашим крупнейшим музеям. Оказалось, что в результате мы вынуждены постоянно обращаться друг к другу. Если говорить о западноевропейском искусстве, то таких музеев четыре: Государственный исторический музей, Музей изобразительных искусств имени Пушкина, Русский музей, в котором хранятся произведения россики (то есть зарубежных художников, которые работали в России), и Эрмитаж. В результате мы вынуждены ходить по кругу, прося друг у друга эти самые заключения. Разумеется, никто из нас и не помышляет о коррупции, и такие заключения выдаются без скрипа, но, в сущности, мы оказались в системе круговой поруки, хотим мы этого или нет. Как мне представляется, это абсолютно ничего не приносит, с точки зрения какой-то антикоррупционной составляющей, кроме чудовищного отвлечения сил и средств, которые на это тратятся.

— В последнее время мы наблюдаем активизацию различных общественных организаций, требующих от Генеральной прокуратуры и МВД убирать с выставок, из музеев те или иные произведения, которые, по их мнению, оскорбляют чувства верующих, являются экстремистскими и т.д. Вы чувствуете давление этих людей?

Виктор Файбисович: По счастью, на наших закупках их деятельность никак не отразилась. Но я чувствую, что сгущаются средневековые тучи. Сомневаться в этом не приходится. Наступает какой-то сумеречный период, когда все ищут повода на кого-то обидеться и чем-то оскорбиться. Вы обратили внимание, что раньше никто ничем не оскорблялся? Я не очень верю, что кто-то очень сильно оскорбляется где-то за рубежом. Бывают такие скорбные и тяжелые эпохи, когда человечество, как говорил Герцен, «из узких форм римского права отступает для того, чтобы потом шагнуть дальше, в германское варварство». У меня такое ощущение, что мы сейчас деятельным образом отступаем в германское варварство (я надеюсь, немцы не обидятся на это слово, ведь я имею в виду совсем не нынешнее германское «варварство»). Мне очень хочется верить, что это – шаг назад для того, чтобы сделать два шага вперед. Но у меня нет ощущения, что такие периоды не связаны со всеобщим озлоблением. Это озлобление, эта агрессия чувствуется сегодня всюду. Оно висит некоей предгрозовой тучей, и ничего хорошего это не предвещает, и ничем хорошим не является.

www.svoboda.org

Смотрите так же:

  • Налог на прибыль когда появился Налог на прибыль когда появился Библиографическая ссылка на статью: Татуйко А.В. Эволюция налога на прибыль в России // Гуманитарные научные исследования. 2014. № 10 [Электронный ресурс]. URL: http://human.snauka.ru/2014/10/7914 (дата […]
  • Медицинские пособия для врачей Медицинские пособия для врачей Класс НВП и ОБЖМанекены и тренажеры по оказаниюпервой помощи для автошколы! Манекены, тренажеры, фантомы Поставляем медицинские учебные тренажеры, манекены, муляжи,фантомы, анатомические модели ведущих […]
  • 212 приказ от 07042008 Проект Приказа Министерства здравоохранения РФ "О внесении изменений в Порядок приема на обучение по образовательным программам высшего образования - программам ординатуры, утвержденный приказом Министерства здравоохранения Российской […]
  • Пособия по рисованию для детей Детские развивающие игры, уроки, поделки Игры для детей, поделки, аппликации, оригами, раскраски, рецепты. Учебник по рисованию для детей Изобразительное искусство Книжная полка Наше новое приобретение - учебник по рисованию для первого […]
  • Код права собственности Подтверждение права собственности на домен с помощью Google Analytics Если вы используете Google Analytics для отслеживания трафика веб-сайта в домене, вы можете подтвердить право собственности на домен и активировать G Suite с помощью […]
  • Слайды проводы на пенсию Сценарий Проводы пенсионеров и завучей. Встреча новых сотрудников Успейте воспользоваться скидками до 50% на курсы «Инфоурок» Проводы пенсионеров и завучей. Встреча новых сотрудников Подготовка к празднику Зал оформлен цветами, шарами, […]

Обсуждение закрыто.