Если юрист говорит да это значит может быть

«Кем я только не был» – правила жизни адвоката Вадима Клювганта

«Я был следователем более 10 лет. Но уже тогда знал, что рано или поздно буду адвокатом», – рассказывал радиослушателям «Эха Москвы» Вадим Клювгант. Получилось, что в профессию он пришел поздно – в 47 лет. А до этого он, по собственным словам, «кем только не был»: мэром Магнитогорска, вице-президентом «Тюменской нефтяной компании», народным депутатом, членом комитетов и комиссий. О заповедях, которыми он руководствуется в выборе клиентов, «внутреннем рейтинге», не позволяющем работать только за вознаграждение, об обратной стороне участия в громких делах и почему адвокатов не любили во все времена – в публичных высказываниях члена совета Адвокатской палаты г. Москвы Клювганта.

О долгом пути к адвокатской деятельности

Мой отец, инженер, работал на Магнитогорском металлургическом комбинате всю жизнь, и он мне сказал: ну, ты, конечно, парень взрослый, решай сам, но имей в виду, этот мир [юриспруденции] от меня далек, я тут тебе не помощник. В смысле протекции, в вульгарном понимании, я от него и не ждал, и не хотел, а во всем остальном он, конечно, сильно недооценил себя как отца, но тем не менее в семье юристов не было, я первый, сейчас вот сын за мной следом. Но это был тем не менее выбор сознательный, прочувствованный, можно сказать пропущенный через себя, потому что шорт-лист сформировался где-то там классу к девятому и юриспруденция в нем конкурировала с журналистикой. Но победила.

Я хотел быть адвокатом изначально, но стать им собирался не сразу. В моем понимании путь в эту профессию (причем я его не считаю единственно правильным, я знаю массу блестящих адвокатов, которые всегда были только адвокатами) требовал, помимо некого набора профессиональных знаний, еще и некого набора опыта, не только профессионального, но и жизненного. Для себя я это видел так.

Меня довольно неплохо учили профессии юриста, и учили люди, которые и сами остались в истории как светила, и они учеников своих, которые хотели учиться, учили так, что потом переучиваться в новых условиях не пришлось. А учился-то я в глубоко застойные времена. Но тем не менее была вот эта школа свердловская тогда, екатеринбургская теперь, которая умела так учить.

Я в том числе поэтому выбрал систему МВД, потому что существовала льгота: если идешь в систему МВД, то освобождаешься от срочной службы. Как только я сделал этот выбор (а у меня была свобода и географическая, и ведомственная: свободное распределение в числе первой десятки выпускников), в тот же год льгота была отменена. И, проработав год следователем, я отправился в солдаты на полтора года.

Я был следователем более 10 лет – следователем, главным следователем. Но уже тогда я знал, что рано или поздно я буду адвокатом (этот момент настал, когда мне было 47 лет и я уже после следователя много кем побыл. И тогда настал этот момент. Настал – и всё.

Я все время повышал степень свободы в своей работе. Начинал я на госслужбе следователем. Хотя следователь, наверное, самая свободная из милицейских (теперь полицейских) профессия, среди людей с погонами, потому что у него есть право самостоятельно принимать решения, это самостоятельная процессуальная фигура, очень серьезная. Настоящий следователь, в моем понимании, этим правом всегда пользуется. Он будет спорить, отстаивать, если нужно [свою позицию] перед перед своим начальством, прокурором, если нужно – перед судом. Но тем не менее это все равно государственная служба, да еще и с дисциплиной, субординацией, приближенной к воинской. Прервало мою следственную карьеру избрание народным депутатом РФ.

Мне предложили сначала избираться в депутаты горсовета Магнитогорска. Я сказал: а что мне шило на мыло менять? Я уже кто-то в Магнитогорске, что-то я делаю, как-то я состоялся. Мой собеседник послушал меня и сказал: «Хорошо. Тогда в Россию». Я говорю: «Это, наверное, шутка». Он говорит: «Нет, не шутка. Наверное, ты прав, тебе правильнее избираться в российские депутаты». И были настоящие выборы, без технологий и технологов, совершенно без денег. И без всякого ресурса. И с честными голосованиями, не карусельными. Это были настоящие выборы. И тем ценнее результат.

Я был одновременно депутатом России и мэром города. И сочетание этих двух статусов давало мне значительно большую степень свободы, в том числе и в исполнительной власти. Потому что когда какой-нибудь заместитель губернатора по сельскому хозяйству пытался с мэром Магнитогорска разговаривать не таким тоном и, встретив некую мужскую реакцию, он говорил: я тебя туда-то и сюда-то и тогда-то, – я говорил: хорошо, только в Верховный совет сходим сначала, ты там это объяснишь, куда ты меня туда и сюда, а потом, пожалуйста, если получишь поддержку. Конечно, это был уже совсем экстремальный эпизод. А в принципе я чувствовал себя значительно защищеннее, свободнее, именно в силу того, что у меня был и тот статус, и этот. Но и работать приходилось и там, и там.

О работе в следственных органах

В следственных подразделениях МВД тогда было наибольшее количество дел на одного следователя, оно исчислялось несколькими десятками, то есть между 20 и 30, иногда заходило за 30. Разные дела были. Из памятных, которые цепляют, могу одно коротко припомнить. Доцент пединститута, вывезя студентов на картошку, выписывал им зарплату, а большую часть этой зарплаты отбирал: они расписывались за все суммы, а потом ему несли. И там было несколько сотен таких эпизодов. Неприятный был этот доцент, именно как человек он был мне неприятен, но тем тщательнее и скрупулезнее нужно было соблюсти все гарантии его процессуальных прав.

До сих пор помню и, наверное, всегда буду помнить самое первое дело, которое мне пришлось расследовать. Оно, правда, не было особенно трудным по своему сюжету: рецидивист напал на незнакомого ему человека, возвращавшегося с работы, искалечил его, отобрал десять рублей и шапку. Его удалось найти и изобличить. Но психологически это дело далось мне нелегко, к тому же было волнение новичка. Я был на суде, где разбойник получил 14 лет и прямо в зале суда пообещал мне поквитаться после освобождения. А из последних дел достаточно многосложных, связанных с экономикой, взаимоотношениями бизнеса и закона (см. ниже «Истории от Клювганта»).

Сейчас я в основном общаюсь со следователями по особо важным делам федерального или близкого к ним уровня. Я сравниваю со своим опытом на земле районного городского звена, где я работал следователем, потом руководителем следственного отдела. Это были плохие застойные годы. Но я хочу сказать с полной ответственностью за свои слова: если бы тогда следователи работали вот на таком уровне деградации, на котором следственный аппарат работает сейчас, они бы там не то что до особо важных следователей не выросли, они бы в участковые пошли очень скоро. И вот на таком уровне покрывать брак следственной работы ни суды, ни прокуратура тогда не то что были не готовы, это даже не обсуждалось.

Когда нет востребованности на интеллектуальный продукт, интеллектуально-профессиональный продукт, скажем, от следователя, а есть только востребованность того, чтобы он вовремя сделал что надо, ну, соответственно, вот так и люди там формируются – под такие критерии, под такую востребованность. Инструмент репрессий, который находится в руках у следственных органов, – это очень мощный инструмент. Сегодня он доказывает свою силу, тут каждый день новые иллюстрации приносит. Наверное, надо какую-то меру все-таки знать.

О выборе клиентов и работе с ними

Всегда, когда это возможно, я стараюсь установить личный контакт с человеком, прежде чем решить, работать с ним или нет. Это не каприз или переборчивость такая. Есть очень жесткое требование профессиональной этики, оно формализовано в нашем кодексе. Там сказано: законы нравственности выше воли доверителя. Если я чувствую, что в данном конкретном случае мне эту заповедь – есть заповеди ветхозаветные, и здесь тоже сила заповеди, – соблюсти не удастся, я постараюсь не браться за такое дело. Я сделаю все что могу, для того чтобы до заключения соглашения о юридической помощи объяснить это человеку, если он понимает защиту своих интересов таким образом, при котором я ему по этическим соображениям помочь не могу. Если это удается – очень хорошо и здорово, особенно если к человеку испытываешь еще и человеческую симпатию. Если не удается, ну что ж, значит, не удалось.

Если я убежден, что подзащитный невиновен, мне себя-то убеждать уже не надо, я буду это убеждение нести всеми своими силами и возможностями. Но так бывает не всегда. Ведь защищать нужно не только невиновного. Бывает, что человек виновен в гораздо меньшем, чем то, в чем его обвиняют. Бывают всякие обстоятельства, которые серьезно снижают степень вины, это тоже влияет на оценку содеянного и, соответственно, на цену и вид наказания. Поэтому не всегда все сводится только к вопросу виновности и невиновности. Справедливость – это более широкое понятие, чем виновность и невиновность.

О том, что стоит за выигранными и проигранными делами

Конечно, нужно всегда делать все возможное по любому делу, иначе в него идти нельзя, нельзя себе давать какую-то скидку, установку. Это непрофессионализм. А что касается приговора, то мы же живем в реальном мире. Люди в большинстве своем, с которыми приходится работать, эти реалии понимают: что такое дело проигранное, что такое дело выигранное. Если в таком лобовом измерении, то выигрыш и проигрыш – это критерии честного поединка [сторон]. Есть поединок по понятным, прозрачным правилам. Есть рефери честный. И есть состязающиеся стороны. Вот там победа и поражение понятно что означают: убедительнее, доказательнее, с большим правовым основанием та или иная позиция. Если правил нет, если одной стороне заранее дается преимущество, то здесь такой подход не срабатывает. И по делам – резонансным, политическим, заказным, где нет справедливости и нет справедливого суда, к победе в буквальном смысле этого слова никогда не удается прийти в лоб и с одного закона, это всегда марафон. Но есть еще такая важная вещь, как профессиональное, нравственное превосходство адвоката перед обвинением, пусть даже не формализованное положительным для клиента судебным решением. Оно оценивается экспертами, коллегами, юридическим сообществом или каким-то профессиональным сообществом, к которому принадлежит твой доверитель.

Об обратной стороне участия в громких делах

Есть такое расхожее мнение, что адвокаты всегда стремятся к громким делам, хотят прославиться и так далее. Я не могу с этим согласиться в отношении себя, тут как бы каждый сам решает, конечно, приоритеты расставляет. Но, во-первых, на громком деле можно как прославиться, так и опозориться, это раз. Во-вторых, люди по-разному воспринимают, и до сих пор очень устойчивым является заблуждение тоже, что если ты кого-то защищаешь, то ты обязательно его подельник и сам такой же. И это приносит, в общем, не очень положительные последствия. Мне, например, уже много раз всякие важные люди говорили: что ты хочешь, ты враг системы один из главных, хочешь, чтобы с нашей стороны кто-то к тебе обращался за защитой? Так не бывает.

Об адвокатском вознаграждении

На формально юридическом уровне в законе об адвокатуре черным по-русски написано, что адвокатская деятельность не является предпринимательской ни в каком смысле, и в этом есть некий глубокий смысл, это не просто какой-то бантик, фантик или красивая обертка. Смысл заключается в том, что адвокат несет очень сущностную публично-правовую функцию на себе, функцию конституционного уровня. Поскольку у нас конституция каждому гарантирует право на квалифицированную юридическую помощь, а исполнение вот этой государственной гарантии возложено как раз таки на адвокатуру. Поэтому цели предпринимательской деятельности, или бизнеса иначе говоря, каковыми является извлечение прибыли из законной деятельности, – с вот этой вот публично-правовой задачей они плохо совмещаются.

У меня был разговор о «болотном деле» с некоторыми из членов Совета по правам человека при президенте, с некоторыми из наших видных правозащитников. Спрашивали мое мнение, что с учетом моего опыта я мог бы порекомендовать, посоветовать. Я всегда старался откликаться на такие вопросы и честно говорить все, что я думал по этому поводу. И потом меня спросили, был бы я готов, если поступит такое обращение, вступить в это дело в качестве одного из защитников. Я сказал да, я был бы готов. Меня спросили, понимаю ли я, что там нет людей, которые могут оплачивать работу адвоката на уровне, адекватном сложности этого дела, что это всё на пожертвования. Я сказал, что в этом деле меня этот вопрос не интересует вообще никак. Я сразу говорю, что не ко мне этот разговор. Если я буду в этом деле работать, я не буду ставить вопрос об оплате. Это такое дело, в котором в моем внутреннем рейтинге дел я не должен был работать за деньги (Клювгант защищал Николая Кавказского, «Право.ru» писало об этом здесь и здесь).

О том, за что можно не любить адвокатов

Справедливости ради, в том числе и исторической, давайте признаем, что адвокатов не любили во все времена, и не только в народе, но и в элитах. Вспомним, что об адвокатах говорили Толстой, Достоевский в нашей стране и другие великие такого же уровня в других странах, в той же Франции, которая прославилась своей адвокатурой. Это происходит из всеобщего заблуждения, что адвокат – это подельник. То есть недопонимание функции защитника, что адвокат защищает не преступление, а человека, у которого есть какие-то обстоятельства, не может не быть. То, что касается в большей степени сегодняшнего дня: когда люди не находят справедливости в судах, они, идя к адвокату, ждут от него не того, в чем его предназначение, не профессиональной правовой помощи, они – не все, но многие – ждут от него «решения вопроса», гарантированного результата. И даже названия появились: решальщик, переносчик… А спрос рождает предложение, в адвокатском сообществе всегда были и есть люди, о которых присяжный поверенный российского золотого века правосудия Николай Платонович Карабчевский сказал так: отрицательные типы, посвятившие себя исключительно наживе и делецкой юркости. Я просто лучшего определения, более красивого, не знаю, поэтому всегда его привожу.

О конституции, Конституционном суде РФ и Европейском суде по правам человека

Конституция – это философская материя. Философия права в конституции излагается.

Прежде чем устраивать соревнования по инициативам, как изменить конституцию, не попробовать ли пожить нам по конституции.

Мы еще не создали за почти 20 лет того, что предусмотрено этой конституцией. И более того, мы сегодня наблюдаем регресс. Поэтому нам не о новой конституции нужно говорить, а о том, что должен свято соблюдаться ныне действующий Основной закон государства. Во всех своих основополагающих прежде всего вещах: это основы конституционного строя, права человека. Человек – это высшая ценность, его права и свободы – единственная цель существования государства во всех его ипостасях.

Давайте будем к Конституционному суду относиться каждый, как считает нужным. Но давайте будем помнить, что Конституционный суд анализирует и толкует нормы конституции. Мы можем быть с ним в каких-то вопросах не согласны, а в ряде случаев, особенно в последнее время, и бываем не согласны. Но я бы все-таки предложил (и не потому, что я блаженный какой-то, я каждый день в суды хожу, я прекрасно знаю, что составляет наши сегодня правовые реалии) в постановлениях КС, поскольку и обжаловать их некуда и с ними как-то надо жить, находить тот конструктивный смысл, который в них все-таки может быть найден. Если анализировать с позиции не только буквы, но и духа конституции. От камлания такого всеобщего – ай-ай караул, как все плохо и ужасно – никому лучше не становится. А некоторые особо активные товарищи начинают фонтанировать какими-то инициативами.

Что касается Европейского суда по правам человека, ему в соответствии с международным договором, в котором РФ является участником Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, и только ему принадлежит право толковать эту конвенцию и ее нормы при рассмотрении конкретных дел и это толкование является обязательным. Это одно из условий договора международного, под которым РФ подписалась, который ратифицировала. Сказать, что ЕСПЧ делает это идеально, я, например, как практикующий адвокат, не возьмусь. Возникают вопросы. Но к какому суду не возникает вопросов, и, в конце концов, в любом споре всегда есть две стороны и какая-то, а то и обе бывают недовольны любым судебным решением.

Можно представить случай, когда ЕСПЧ признает пределы права какого-то, одного из прав неотъемлемых, естественных прав человека, на уровне ниже или меньшем, чем это признается и гарантируется в РФ в соответствии с ее конституцией. Ну допустим, Европейский суд – не к ночи будет упомянута страшная тема – он признает в каких-то случаях применение смертной казни. Я фантазирую сейчас для наглядности. А у нас в соответствии с конституционным требованием и мораторием она ни в каком случае не может быть применена. В таком подобном конфликте, конечно, должна действовать российская конституция. Потому что она предусматривает более высокий стандарт защиты права на жизнь, чем, допустим, его предусмотрит какой-то международный орган.

О разнице между судебной системой и судебной властью

Термин «судебная система» имеет больше организационно-бюрократический, а «судебная власть» – это сущностно. Так вот это неспроста, что исчезло из обихода словосочетание «судебная власть», потому что де-факто, к сожалению, такой самостоятельной ветви власти сегодня в России нет, как это ни прискорбно. И это обстоятельство предопределяет очень многие негативные последствия.

Если иметь в виду наше время, совсем вот уже наше, новейшее, текущее, то попытка приблизиться к созданию судебной власти была предпринята в начале 90-х годов, когда была разработана парламентом, в котором я имел честь состоять, концепция судебной реформы. И с тех пор ничего лучшего не создано, но она не реализована, она только начата была в реализации и очень вскоре затормозилась. И в полной мере нельзя сказать, что была создана судебная власть как полноценная ветвь власти, сейчас мы имеем судебную систему, и не более того.

Суд ведь это же не учреждение с таким названием и не все эти внешние атрибуты – молоток, кресло, «Встать, суд идет», «Ваша честь». Суд, если адресоваться опять же к вдохновителю и отцу судебной реформы, ну то есть тому, кто ее выпустил в жизнь, – Александру Второму, то в его манифесте было сказано: «Правда и милость да здравствуют в судах!» Вот что такое суд. И уже конкретное требование было, чтобы был суд скорый, правый, справедливый. И милостивый опять же, милосердный. Вот это суд.

Суд может быть только тогда независим, когда он не обеспокоен тем, чтобы им была довольна другая ветвь власти, чтобы она о нем плохо не подумала, чтобы он не зависел в своем ежедневном существовании от другой ветви власти – например, исполнительной. Чтобы судью, если он принял решение, которое не нравится исполнительной власти и не соответствует ее пожеланиям, в том числе обвинительной власти, которая всегда требует каких-то репрессивных мер, не начинали проверять на коррупционность. Потому что как еще можно объяснить, почему судья вынес, например, оправдательное решение? Или, например, отказал в аресте? Начинаются разговоры о том, что, наверное, там что-то нечисто у этого судьи.

Когда нет суда как независимого арбитра, то, по сути, получается просто санкционирование пожеланий исполнительной власти и обвинительной власти (по данным Клювганта, сейчас судами уловлетворяются примерно 95 %, плюс-минус 2 %, просьб следствия о досудебном аресте). У меня сейчас три уголовных дела, из них по двум я защищаю заложников, вот в чистом виде заложников, людей, которые не должны быть в заключении до суда ни по каким критериям, предусмотренным законом.

Об оправдательных приговорах

Там, где у нас суды присяжных еще остались, там примерно 20 % [оправдательных приговоров]. А там, где у нас только профессиональные судьи, там ноль, – а дальше спор: две сотых, пять сотых, три десятых, что, в принципе, одно и то же. Да еще надо помнить, что потом примерно треть их отменяется в вышестоящей инстанции. В советский период, если принять во внимание прямые оправдания и скрытые оправдания в виде возвращения дел на дополнительное расследование из суда, которые зачастую не возвращались больше в суд именно потому, что это было скрытой формой оправдания, то, конечно, количество и доля таких дел она, может быть, была сопоставима с нынешней долей в судах присяжных, которые эти суды и дела, ими рассматриваемые, неуклонно за последние годы стремятся к нулю. И у них отбирают и отбирают, сейчас уже почти все отобрали (сказано в 2013 г.).

О некоторых аспектах защиты Михаила Ходорковского

Решение защищать Михаила Ходорковского для меня было легким, если сопоставить его с масштабом этого дела, этой личности. Для меня это решение было вполне очевидным, притом что я прекрасно понимал и степень сложности этой работы, и степень риска, связанного с ее осуществлением. Для меня главное было поговорить с самим Михаилом Борисовичем, чтобы понять, что он хочет именно от меня. У него же были уже адвокаты. Он частично произвел замену после первого дела. И мы встретились в Чите в начале 2007 года, и он мне просто рассказал, в чем именно он видит потребность и почему именно ко мне он обращается, для того чтобы помочь ему с этой потребностью.

С ними [Ходорковским и Платоном Лебедевым] очень непросто в том смысле, на какой высоте находится планка требований, которым ты должен соответствовать. Если ты не будешь соответствовать и находиться на высоте этой планки, то тебе будет в первую очередь некомфортно. С ними очень легко работать в том смысле, что, несмотря на весь масштаб обеих личностей, реально очень серьезный масштаб, они готовы слушать, готовы воспринимать аргументы, готовы спорить на равных и просят об этом. Например, Михаил Ходорковский всегда требовал не делать ему никаких снисхождений в связи с теми обстоятельствами, в которых он находится. Если он чувствовал, что ему дают какую-то фору, он начинал реально быть недовольным. И это очень здорово на самом деле.

Адвокатская профессия не совместима с субординацией, адвокат в силу своего статуса выступает всегда в личном качестве. Есть такие адвокаты – это не делает их хуже, лучше, я далек от любого ранжирования, – которые в принципе не готовы работать в составе одной команды, когда говорят единым голосом. Это не значит, что кто-то один только говорит, а другие суфлируют, подсказывают или пишут шпаргалки. Единый голос – когда согласованная позиция и люди отрабатывают эту позицию в разных аспектах. Для меня лично это даже более высокий класс работы, учитывая специфику адвокатуры, где нельзя никому ничего приказать – и слава богу, что нельзя, – где нужно только убеждать друг друга. Поскольку на меня были возложены функции координатора команды защиты при подготовке ко второму процессу по делу ЮКОСа и во время его проведения, и второй инстанции тоже, то я, конечно, может быть, в большей степени именно с этой стороной работы должен был сталкиваться – вот это взаимоувязка разных мнений, разных подходов. Поэтому я, может быть, с большей убежденностью говорю, что это еще более высокий уровень профессионального, если хотите, полета. Это и очень непросто, и в то же время это профессионально очень интересно.

Лев Толстой заметил, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а я скажу, что все фальшивые дела фальшивы по одинаковым технологиям. То есть сам сюжет может быть разным, но технологии, по которым эти дела создаются, они имеют примерно один набор. Может весь арсенал использоваться, может часть его использоваться в зависимости от масштабов дела, от его специфики. Например, в деле ЮКОСа использовался максимально широкий набор и в максимально больших масштабах. Если компания фиктивная, то есть несуществующая, то какая же тогда должна быть деятельность у этой несуществующей компании, чтобы аж 9 миллиардов налогов недоплатить?! Это, на мой взгляд, саморазоблачение насквозь фальшивого нутра так называемого «дела ЮКОСа». Оно приобрело совершенно немыслимые масштабы и по числу фальсификаций, и по числу людей, подвергнутых репрессиям. Время от времени наши следственно-прокурорские деятели берут и, как чертенят из табакерки, выпускают разные огрызки этого дела, где к одним людям приклеивают ярлык налоговых уклонистов, к другим – похитителей нефти. А к третьим, как, например, к Михаилу Ходорковскому и Платону Лебедеву, – сначала один, а потом другой, не стесняясь того, что это вообще-то вещи взаимоисключающие…

У меня были ранее дела в отношении топ-менеджеров нефтяных компаний, которые оказались заложниками операций «Энергия» – операция по декриминализации топливно-энергетического комплекса была объявлена президентом в начале 2000-х годов. Но с настоящим криминалом, которого там было полно тогда вокруг нефтяной отрасли, возиться очень хлопотно. Так вот нашли сверхдобычу, и то, за что раньше давали ордена, – за перевыполнение плана по добыче нефти – за это стали привлекать к уголовной ответственности как за незаконное предпринимательство, потому что это так называемая сверхлицензионная добыча нефти. У меня таких дел было около десятка.

Очень важно для нас в этой всей истории, которая связана с делом ЮКОСа, Ходорковского, для команды защиты и для них самих в первую очередь – что для Михаила Борисовича, что для Платона Леонидовича, – очень важно было, чтобы люди понимали. Потому что суд, понятно, он был поставлен уже в определенные рамки. Но люди, которые следили за этим процессом, – они должны были понимать, почему мы говорим так и почему мы не говорим так, и в чем разница между этим и тем. И поскольку таких людей, которые нас понимали и поддерживали, становилось неуклонно больше, то вот это и есть тот самый другой выигрыш или другой результат.

Михаил Ходорковский и его адвокаты (Вадим Клювгант слева) в Верховном суде. Фото «Право.ru»

О великодушии власти, амнистии и институте помилования

Любой не запрещенный законом способ скорейшего освобождения узников Болотной, безвинно находящихся в заключении уже второй год, безусловно приемлем. Амнистия – в том числе. Здесь, как представляется, нечего обсуждать ввиду полной очевидности. Разве что напомнить: согласно закону, амнистия может быть применена в отношении не только осужденных, но и подсудимых, и подследственных. То есть никакой приговор для применения амнистии не нужен. Поэтому скорейшую амнистию для «болотников» можно было бы только приветствовать. Лишь бы она стала актом милосердия власти, столь редкого по нынешним временам, а не очередной уловкой.

Власть, которая претендует на то, что она сильная, не может не быть великодушной, иначе она не сильная. Отсутствие великодушия – это признак слабости. А великодушие проявляется в актах гуманизма, таких, как помилование, которого у нас не стало уже больше 10 лет… То есть нет, с моей точки зрения, такого обязательного, неотъемлемого признака сильной власти, как ее великодушие, оно не проявляется в этой сфере, сфере тюрьмы. Власть, по-настоящему мудрая, с моей точки зрения, должна бы показывать обществу пример человеколюбия, пример великодушия, а не следовать – утрирую немножко, самое чуть-чуть – за толпой, кричащей «Распни!».

У нас сейчас институт помилования очень забюрократизирован. Он из реализации воли главы государства, то есть высшей воли, на том уровне, где субъект этой воли находится, спущен в бюрократические инстанции вниз. При президенте нет комиссии по помилованию, которая была и показала свою полезность, эффективность. Все это теперь спущено на уровень регионов, только после этого идет в администрацию президента, и президенту в итоге что-то такое приносят – выжимку, экстракт. Что он реально видит, когда подписывает указ, – мы этого не знаем. Все очень непрозрачно. Это плохо, это неправильно. И следствием этого является то, что помилования стали единичными, редчайшими событиями, в то время как тогда, когда эта процедура осуществлялась, как подобает конституционному институту, все было совсем иначе и по количеству, и по качеству помилования.

О законопослушности

Проблема уровня правосознания в обществе, уровня оценки признания права как ценности – это даже не правовой нигилизм. Сергей Сергеевич Алексеев, академик права, у которого мне выпало счастье быть учеником, в 2008–2009 годах написал работу «Крушение права». И потом в 2009 году, когда ему исполнилось 85, в интервью он сказал, что термин «правовой нигилизм» не охватывает всего масштаба явления и что в России имеет место крушение права в его высоком, общецивилизационном значении.

Всегда так было, и можно это не признавать, но это не изменится оттого, что это не признавать. В паре «общество – государство» или «человек – государство» пример правопослушности, стандарт правопослушности может и должна задавать своими действиями власть и только власть, и никак иначе это быть не может, граждане здесь вторичны. Когда государство такой стандарт не задает, такой пример не подает, происходит явление, названное крушением права.

О том, чего бы хотелось в дальнейшем

Мне пока удается жить без расщепления сознания и в ладу с собой. Надеюсь, и дальше получится.

Я хотел бы стать, наверное, судьей. Это венец юридической карьеры в нормальном, правильно устроенном обществе, где есть суд как власть. Вот в таком суде, наверное, мне было бы интересно тоже себя попробовать. Если случится такой суд, то… Но пока на сегодня адвокату и попасть-то в судьи крайне сложно.

История от Клювганта

В мое время появились первые дела, связанные с тем, что тогда называлось рэкетом, вымогательством, – это прообраз организованной преступности. Там тоже сразу была введена специализация, потому что это было нечто новое, непривычное. Я тогда был кем-то похожим на городского сумасшедшего. Я был совсем молоденький. Мне прокурор района не согласовал решение о прекращении дела. А я не видел в этом деле никакого состава преступления. Закон требовал согласия районного прокурора, а районный прокурор мне этого согласия не дал. Я написал возражение и пошел к прокурору города, он был тогда старше моего папы по возрасту. Я пришел. А он не может понять: «А ты чего пришел?» Я говорю: «Вот возражения». – «Какие возражения?» – «Вот такие». – «А чего ты ко мне-то пришел? Тебе же прокурор сказал «нет»?» – «Сказал». – «А ты ко мне-то зачем пришел?» – «С возражениями». Вот такой у нас был содержательный диалог. Никто не мог понять, что нужно этому обалдую малолетнему. Это было на первом или на втором году моей работы. Потом много такого еще было. Тем не менее в итоге дело было прекращено.

pravo.ru

Как определить, что ваш юрист — шарлатан

Чтобы встать, уйти и сохранить деньги

Я юрист. Ко мне регулярно обращаются люди, которые пострадали от действий моих коллег.

Начну с неприятного. Юрист не всегда способен помочь клиенту. Иногда это невозможно в принципе, иногда люди обращаются слишком поздно. Иногда просто не везет. К сожалению, юрист — это не гарантия успеха.

Но есть и такие юристы, кто хочет нажиться на вашей беде. К счастью, их можно распознать.

Плохой юрист гарантирует результат

Гарантировать результат может тот, кто принимает решение. Это может быть судья, который выносит приговор, чиновник, который подписывает приказ, предприниматель, который подписывает договор, — но никогда не юрист.

Даже если юрист — светило профессии, а правда на вашей стороне, все может пойти не так. Всплывут досадные подробности, изменятся законы, от судьи уйдет жена, а чиновник напьется. Поэтому хорошие юристы никогда не обещают, что все будет хорошо. Нэвер эвер.

Юрист влияет только на процесс. В его силах оценить ситуацию, предложить варианты решения и помочь выбрать правильный. Он оказывает юридическую поддержку. Поэтому если юрист говорит вам, что обязательно решит вашу проблему, — вставайте и уходите.

Шарлатан будет на вас давить: говорить, что он специализируется на ваших случаях, лично знает судью, у него кум в прокуратуре и сестра в канцелярии суда, а главное — что нужно как можно быстрее заключать договор. Не ведитесь: как только слышите о 100% гарантии результата — уходите.

Вот что произойдет, если вы этого не сделаете.

Игорь обратился к юристу через полмесяца после увольнения, которое он считал незаконным. Юрист сказал, чтобы Игорь полностью ему доверился: за 50 000 Р он восстановит его на работе. Игорь вздохнул с облегчением: больше не нужно копаться в законах. А через месяц оказалось, что вернуть работу не получится: заявления и жалобы юриста работодатель проигнорировал, а подавать на него в суд уже поздно.

Дело в том, что после увольнения у работника есть месяц, чтобы обратиться в суд за решением индивидуального трудового спора. Юрист Игоря не мог этого не знать. Когда он не стал подавать иск, то лишил Игоря возможности защитить свои права в суде.

Оказалось, что результат юрист обещал только на словах, а в договоре были совсем другие обещания: написать несколько заявлений и жалоб. Юрист их написал, поэтому у Игоря не было повода требовать свои деньги обратно.

Ни в одном договоре на юридические услуги вы не встретите гарантию результата. Поэтому если сомневаетесь, перечитайте договор и сравните обещания юриста со смыслом услуги. У честного юриста они совпадают.

В договоре юридическая услуга выглядела так: «Представление интересов заказчика у работодателя на этапе досудебных переговоров по спорному вопросу в области трудового права (с подготовкой заявлений и жалоб)»

Плохой юрист имитирует активность

Добросовестный юрист рассчитывает каждый шаг. После любого действия ситуация меняется, поэтому он не загадывает далеко наперед.

Если у клиента проблема с налогами, он напишет письмо в налоговую и попросит ее разъяснить свою позицию по делу клиента. Даже если он предполагает, каким может быть ответ, и знает, что дальше будет писать в банк и следственный комитет, он дождется ответа налоговой. Только когда он знает позицию налоговой, он рассказывает клиенту, что можно делать дальше.

Плохой юрист думает не о пользе для клиента, а о его деньгах. Поэтому ему важно произвести впечатление специалиста, который все знает и умеет. Он развивает бурную активность: сейчас мы напишем в налоговую, они нам ответят так-то, после этого мы напишем жалобы в банк, следственный комитет и в администрацию президента, после чего вашему обидчику придется пойти на уступки. Плохой юрист разворачивает перед клиентом картину, на которой он все разруливает и на белом коне уезжает в закат.

Представьте, что вы пришли на прием к врачу. Он узнает ваши жалобы и попросит сдать анализы. По результатам анализов он поставит диагноз и назначит лечение. Если оно не поможет, он попробует другое лекарство или пересмотрит диагноз. Это нормально: никто не ждет, что врач сразу скажет, какими будут результаты анализов, какой диагноз он поставит, какое лечение назначит и как оно поможет. А когда так поступают юристы, это почему-то не вызывает подозрений.

Наталья обратилась к юристу после того, как банк отказал реструктурировать ее кредит. Юрист сказал, что добьется этого с помощью жалоб на банк в различные инстанции: Роспотребнадзор, омбудсмену по правам человека, омбудсмену по правам ребенка, председателю ассоциации банков РФ и в прокуратуру. За свои услуги он взял 19 700 Р .

После того как жалобы не помогли, юрист взял с Натальи еще 15 900 Р за анализ правовой ситуации и подачу иска в суд. Чтобы иск выглядел привлекательнее, он добавил в него 100 000 Р моральной компенсации с банка. И конечно, пообещал, что судья примет решение в пользу Натальи. Суд Наталья проиграла.

Наталья увидела бешеную активность юриста и решила, что это признак компетентности. Но компетентный юрист в первую очередь рассказал бы ей, как обстоят дела в спорах с банками. Даже беглый анализ юридической практики показывает, что должники проигрывают банкам в судах.

Примеры судебных решений по апелляциям должников в Мосгорсуде:
Судебное решение
Еще одно
И еще

Когда хороший юрист берется за такое дело, он действует более тонко. Например, затягивает судебный процесс. Да, банк получит исполнительный лист, но через год или позднее, и у клиента будет больше времени собрать деньги. Можно уменьшить сумму, которую клиент должен банку: убрать пени, штрафы, пересчитать проценты. Пусть заплатить и придется, но не сейчас и меньше, чем просит банк.

Я понимаю: когда человек обращается к юристу, ему больно и радужным обещаниям очень хочется верить. К сожалению, они ничего не стоят. Чтобы помочь клиенту, приходится вымерять каждый шаг и все время сверяться с позицией разных чиновников, судов и заинтересованных сторон. Поэтому хороший юрист — это долго и дорого.

Сколько стоят услуги юриста

Хорошие юристы не работают бесплатно или за процент от взысканной суммы. Они не соглашаются, если им обещают заплатить только после победы в суде. Если дело затягивается, можно договориться на рассрочку или комбинацию фиксированной суммы с процентом. Но в любом случае, если хотите хорошего юриста, придется заплатить за его услуги.

Если юрист просит небольшой гонорар, это должно не радовать, а настораживать. Это может значить, что он еще студент или недавно занялся практикой. Если юрист честно нарабатывает репутацию, возможно, он справится с вашим делом и все закончится хорошо. Но если это юрист со стажем, скорее всего, он собирается не погружаться в дело и решать проблему, а только писать письма и жалобы.

За услуги своего юриста Наталья заплатила 35 600 Р . Дело было в Москве, а в этом городе хороший юрист не согласится представлять своего клиента в суде за такие деньги. Самый минимум — это 80 000 Р , и то если процесс простой и другая сторона его не затягивает.

Плохой юрист работает в мире документов

Со стороны работа юриста выглядит работой с документами: написать жалобу, подать иск, составить заявление. Хороший юрист помнит, что все это инструменты, которыми он решает проблему клиента. Для плохого написать очередную бумагу — это и есть суть работы. Поэтому помнить о пользе приходится самому клиенту.

Иван обратился к юристу, чтобы взыскать 1 000 000 Р , который знакомый обещал отдать уже год назад. Знакомый не отрицает, что должен — вот его расписка, — но он говорит, что денег нет. Вы мне поможете?

Юрист отвечает: КОНЕЧНО. Сейчас мы подадим на него иск, еще и взыщем процент за пользование чужими деньгами, одновременно напишем заявление в прокуратуру, так как это мошенничество. В результате из правоохранительных органов приходит ответ с советом идти в суд, а в суде Иван получает решение и исполнительный лист. А денег нет как не было.

Хороший юрист сначала выяснит, правду ли говорит ответчик про деньги и нет ли у него имущества, которое можно продать, чтобы вернуть долг. Получить по расписке решение суда большого ума не надо. А вот взыскать правовыми методами деньги с должника, который переписал свое имущество на жену и тещу, — это работа для хорошего юриста.

Чтобы юрист занимался не документами, а проблемой, нужно четко поставить перед ним цель. В случае Ивана это получение долга. Юрист не пропишет цель в договоре, но ему хотя бы придется подробно описать все варианты: что будет, если Иван проиграет суд; сколько времени займет получение долга, если выиграет; как поступить, если у ответчика не окажется денег. Требуйте у юриста рассказать, как его действия повлияют на вашу боль.

Плохой юрист торопит подписать акт

Если вы уже заплатили плохому юристу, вернуть деньги сложно. Это можно сделать через суд, но судебные издержки часто выше заплаченной суммы. На это и надеются шарлатаны — и это одна из причин, почему их услуги стоят относительно немного. Мало кто будет тратить 80 тысяч, чтобы вернуть 30. Другое дело, если вы заплатили уже гораздо больше, а юрист еще никак вам не помог — в этом случае есть смысл идти в суд.

Шарлатаны торопят клиентов подписывать акты. Этим вы подтверждаете, что юрист оказал услуги в полном объеме и больше ничего вам не должен. В этом случае шансов выиграть процесс становится меньше.

Сначала читать, потом подписывать

Добросовестный юрист дорожит репутацией, поэтому делает все, чтобы клиент остался доволен его услугами — даже если он проиграет дело. Удар по репутации для него стоит куда больше 30 тысяч. Поэтому ему выгодно ввести клиента в курс дела, объяснить все риски и не торопить с принятием решения. Если что-то пойдет не так, хороший юрист достанет клиента даже из экспедиции к Новой Земле. Он согласует с клиентом новую позицию и не позволит ситуации развиваться без его участия.

Он подпишет акт, только если дело действительно закончилось. У хорошего юриста акт — это формальность для бухгалтерии, а не повод завершить работу. Даже если дело затянется, он предложит разбить его на этапы и подписывать промежуточные акты, но и в этом случае никогда не будет торопить.

Поэтому если юрист торопит вас подписать акт, а вы не уверены в качестве его работы, возьмите паузу. Перечитайте договор и статьи закона, которые имеют к вам отношение, узнайте мнение о деле у независимого юриста. Опишите ему ситуацию и расскажите о своих сомнениях — настоящие юристы не любят шарлатанов, поэтому постараются подсказать, как поступить, и не попросят за это денег.

journal.tinkoff.ru

Смотрите так же:

  • Пособия по рисованию для детей Детские развивающие игры, уроки, поделки Игры для детей, поделки, аппликации, оригами, раскраски, рецепты. Учебник по рисованию для детей Изобразительное искусство Книжная полка Наше новое приобретение - учебник по рисованию для первого […]
  • Жалоба на судоисполнителей Куда жаловаться на судебных приставов? Куда жаловаться на судебных приставов – такой вопрос нередко возникает у граждан, пытающихся вернуть долги при помощи судебных приставов-исполнителей. Конечного результата от приставов можно ждать […]
  • Правила монастырской жизни Правила поведения в монастыре — 15 монастырских правил Правила поведения в монастыре — 15 монастырских правил Следуя 43 правилу VI Вселенского Собора, поступить в монастырь может любой христианин для спасения своей души и угождения Богу […]
  • Постановление почерковедческая экспертиза Постановление почерковедческой экспертизы В настоящее время экспертиза почерка является одной из наиболее востребованных видов экспертиз. Основанием для проведения исследования служит постановление почерковедческой экспертизы […]
  • Код права собственности Подтверждение права собственности на домен с помощью Google Analytics Если вы используете Google Analytics для отслеживания трафика веб-сайта в домене, вы можете подтвердить право собственности на домен и активировать G Suite с помощью […]
  • Следственный комитет комсомольск на амуре Комсомольский-на-Амуре следственный отдел на транспорте Адрес: 681013, Хабаровский край, г. Комсомольск-на-Амуре, ул. Красногвардейская, 34 Телефон: тел/факс 8 (4217) 54-36-88 Руководитель: Кутиков Дмитрий Сергеевич Заместитель […]

Обсуждение закрыто.